Последний сон ее смертной души - К. Берд Линкольн

— Надеюсь, в конце подъема ждет круассан с шоколадом, — ворчала я, пока мы шли среди папоротников с каплями воды, которые пропитывали мои леггинсы холодом.

— Конечно, Кои знает, где ближайшая пекарня, — буркнула Элиза.

— У нее на это радар, — сказал Кен. Никто не смеялся.

— Ладно, ждите тут, — Элиза пробежала пару шагов к Пон-суме. Он замер.

— Кваскви там, — сказал Кон-сума, кивая на высокие кедры.

— А у кого-то радар на Кваскви, — тихо сказала я.

Кен приподнял бровь, но Пон-сума растерялся. Да, его английский был хуже, чем у Кена.

Элиза нетерпеливо цокнула языком.

— Там круг защиты. Нужно ждать, пока Кваскви пропустит нас.

Сойки с моста появились над деревьями, опустились пернатыми бомбами, сформировав неровную линию на хвое на земле. Я стала ощущать любопытный гул, поток энергии, звук напоминал что-то между стоном и высоким пением флейты. Птицы вопили, суетились, пока звук усиливался, мои зубы дрожали. Кен прижал ладонь ко лбу, впился большим пальцам в чувствительную впадинку под его ухом. Хлопок, звук прекратился, птицы замерли как фарфоровые фигурки.

Элиза подошла к птицам и помахала нам.

— Что это?

Кен мрачно посмотрел на меня.

— Не то, что практикуют днем на публике. Кваскви неспроста отгоняет людей отсюда.

Я перешагнула соек. Они не шевелились, пока мы переходили, а потом разлетелись в стороны, собрались в кучу крыльев, перьев и клювов, громко кричали. Шар соек стал тверже, сливался в темную массу и пропал за высоким кедром с пышными ветвями.

Мужчина спрыгнул с вершины кедра, пролетел восемь футов. Он был в красной клетчатой рубашке под мятой кожаной курткой с серебряными цепями. Его джинсы были не модными, а рабочими, и его черные сапоги ковбоя были в узорах синих перьев, стрел и листьев. Он выпрямился и стряхнул хвою с колен.

Кваскви. Сиваш Тийе Иных Портлэнда, это, как я узнала от Кена, означало что-то типа лидера. Он не улыбался широко в своем стиле. Он был серьезен. Мрачен. Это не было похоже на того, от кого я ждала дозу бодрости среди драмы Иных.

— Идемте, — сказал он, развернулся и пошел по тропе к вершине холма.

«Ого. Не поприветствовал. Даже Пон-суму», — моя оценка ситуации приблизилась к ужасной.

Кен схватил меня за локоть, вед по тропе, когда я мешкала. Обычно такое обращение меня злило, но меня успокаивала его близость, хоть он и потерял безоговорочное доверие после того, как выдал меня Совету. И скрыл тот факт, что, играя роль раба-убийцы, он работал для освобождения Черной Жемчужины с Восьмерным зеркалом — мятежными хафу в Японии. Он считал, что мне это доверить нельзя. Я не знала, как тот, кто говорил, что заботится обо мне, мог считать меня такой бесполезной.

Его попытку пожертвовать собой — дать энергию смерти, необходимую для освобождения Черной Жемчужины — остановила Юкико, и он стал тихим, замкнутым. Многое кипело под той тишиной, я знала об этом. Его горе было таким сильным, и он не мог отвлечься на задания.

Я ощущала давление его оценивающего взгляда, он все отслеживал, взвешивал слова, обдумывал, словно все было новой территорией. Так и было. Он не ожидал, что выживет после освобождения Черной Жемчужины. Но выжил. И теперь ему нужно было понять, что это значило.

Кваскви остановился у тропы ниже Замка ведьмы. Это было разрушающееся каменное здание, где почти не осталось крыши. Стены внутри были покрыты граффити, а снаружи позеленели от плюща. Все говорили, что там призраки.

В 1850, как говорили, мужчина нанял путешествующего работника, чтобы убирать на землях. Работник влюбился в дочь мужчины, женился на ней против желания мужчины и сбежал. Как-то ночью мужчина наткнулся на пару и пристрелил работника. Самого мужчину повесили в 1859, то было первое законное повешение на территории Орегона. До его смерти мужчина клялся, что его жена заколдовала его, чтобы он убил. Жена жила в доме еще годами после него, и потому замок назвали Замком ведьмы.

— Идем, — голос Кваскви был резким от нетерпения. Когда все пошли вперед, он взмахнул рукой. — Нет, только Кои. Я прошу тебя отплатить долг, оставшийся за тобой.

Глаза Кена расширились.

— Не нужно таких формальностей, если только…

— Если что? — я знала, что это не просто прогулка по пару. — Я справлюсь. Кваскви мне не навредит.

— Уверена? Ты — не его народ, Кои.

— Я и не из Токио. Он все равно мой друг.

— Разве я тебе не друг?

Я пошла по тропе. Под глазами Кваскви были мешки, хвоя торчала в темных блестящих волосах.

— Выглядишь утомленно, — сказала я.

— Выглядишь ужасно, — парировал он.

— Перелеты мне не нравятся, и я даже не успела поесть. Вы с Марлин не отвечали на звонки, и я сразу отправилась в квартиру Марлин.

— Она в порядке?

— С каким-то парнем, которого я никогда не видела, но в порядке.

— Хорошо, — сказал Кваскви.

Мы добрались до покрытой мхом лестницы сбоку здания. Кваскви шагал по ступеньке за раз, словно на него давила тяжесть.

— Ты в порядке?

Он поманил меня вверх по лестнице.

— Я удерживал круг защиты здесь 48 часов, вот-вот упаду. Если бы ты только разобралась с ней, я мог бы отдохнуть.

«А вот и Кваскви, которого я знаю и люблю», — я побежала по лестнице, устав придумывать умный ответ. А потом я поняла, почему Кваскви был не в себе, и застыла на лестнице.

На каменном холодном полу лежала знакомая фигура. Дзунуква, ледяная старуха. Она напала на меня на площади три недели назад, направила на меня ледяной ветер, когда мы с Кеном пытались добраться до назначенного Кваскви места встречи вовремя, чтобы не потерять папу. Она тогда напугала меня. Красные губы, гнездо волос, разноцветная цыганская юбка с блестящими детскими зубами, сияющими как зеркала. Еще страшнее было то, что в тот раз я использовала против нее силу баку, хоть она не спала. Меня радовала ее сила, меня ужасал мой голод, и я чуть не осушила ее полностью.