Последний сон ее смертной души - К. Берд Линкольн

— Я — Кен, — сказал не совсем мой парень-кицунэ. Он подобрался ближе к двери, чтобы пожать руку Пита, снижая риск, что этот парень заденет мою кожу.

— Все хорошо? — сказала Марлин. — Я могу пойти одеться?

Я прикусила губу.

— Я должна кое-что сказать тебе о папе.

Марлин посмотрела за меня.

— Он не вернулся с тобой?

— Вернулся, но…

— Тогда уйди на пару часов и дай мне шанс собраться, — она прижала ладонь к щеке Пита и улыбнулась. Ее новый маникюр на миг отвлек меня. Марлин всегда выбирала яркие и сложные узоры или цветы и что-то абстрактное. Сегодня ее ногти были черными. Белый силуэт черепа с четырьмя длинными зубами, напоминающий смутно логотип героя из Марвел, улыбался с больших пальцев.

— Марлин, пожалуйста.

— Кои, я серьезно. Увидимся позже, — она мне не улыбнулась. Она закатила глаза и потянулась к дверной ручке, закрыла дверь сильнее, чем требовалось.

— Парк у леса, — сказал Пон-сума на японском, оглядываясь на такси. — Кваскви угрожает отправить Братьев-медведей за нами.

— Ладно, ладно.

Кен тихо вздохнул.

— Дайджобу десу. Пока что она в порядке. Узнаем, что хочет Кваскви, и вернемся.

Я сглотнула горечь в горле. Желудок все еще бушевал от полета, и мне стоило воспользоваться дезодорантом и зубной пастой, но Кен был прав. Нам нужно было увидеть, что расстроило Кваскви. Я была в долгу перед ним, и он требовал отплаты. Но папа был на заднем сидении машины, и мне нужно было устроить его у себя, а потом уже нестись по городу на зов Сиваш Тийе.

Пон-сума спускался по металлической лестнице. Мы с Кеном шагали следом осторожнее из-за мороси на ступенях. Лепестки с разросшихся кустов рододендрона у дорожки сжались, стали коричневыми и промокли. Я назвала таксисту свой адрес, между полем средней школы и улицей с магазинами, где не было кафе. Кен заплатил водителю, а Пон-сума помог вытащить папу из машины.

В Японии Мидори показала, что — хоть глаза папы оставались закрытыми, он не реагировал на уколы и щипки, а контакт с кожей не передавал мне фрагменты снов — он не был полностью без сознания. Если его поставить, его ноги немного удерживали вес, так что его можно было поддерживать одному человеку и вести по дороге.

Мы подняли его по лестнице в мою квартиру, Кен следовал с нашим багажом. Я потеряла почти все свои вещи во время приключений в Токио, так что сумок не было много. Пон-сума нетерпеливо ерзал, пока я искала ключ у знакомой коричневой двери. Я нашла его, сжала ручку двери, и она открылась.

Пон-сума тут же насторожился, как собака.

— Открыто.

— Да, — ответила я, сердце забилось быстрее.

— Кенноске-сан, — сказал Пон-сума.

Кен тут же оказался рядом со мной, лицо стало хищным. Его обычно теплые карие глаза теперь были полностью черными. Скулы приобрели острые очертания, и он замер на носочках.

— Я пойду первым. Жди тут, Кои.

Через пару секунд Кен вернулся, его хищный вид таял.

— Сейчас никого нет.

Я передала папу Пон-суме и прошла мимо него. Моя квартира была разгромлена. Шторы были изорваны, как и мамино одеяло с гавайским флагом и бумаги, усеявшие пол. Дверцы шкафов свисали с петель, осколки стекла и кофейных чашек Марлин валялись на кухни.

— Боже, — выдохнула я, шок покалывал кожу.

— Это для тебя что-нибудь означает? — сказал Кен, потянув меня в спальню. Дверца моего шкафа была открыта, одежда валялась кучей у кровати. Кровать, что удивительно, была заправленной, и покрывало со «Звездной ночью» Ван Гога было на месте, но кто-то покрыл его слоем чего-то, похожего на муку. Посередине что-то темное и вязкое с запахом клена пропитало муку, образовав символ из трех пересекающихся треугольников. А ниже была фраза кривыми буквами:

«В том смертном сне».

ГЛАВА ВТОРАЯ

Я не сразу сказала парням, что узнала фразу, или что известная цитата вызвала страх во мне. Я держала руки папы на диване, ощущая восторг и тревогу от контакта без фрагментов. Его кожа была как сухой пергамент, вены выпирали, голубые и кривые, на его ладонях. Он старел. Я впервые подумала, что он выглядел как старик, каким и являлся.

Пон-сума заставил папу попить с помощью спринцовки, влил воду в его рот и помассировал горло, но строго сказал нам, что нам нужно дать папе искусственное питание, если он останется неактивным.

Я не хотела представлять, как Марлин войдет и увидит бардак в квартире и папу с трубкой в руке. Это было близко к тому, как выглядела мама в конце борьбы с раком.

Кен расчистил путь по гостиной к кухне, убрав почти все с пола в мусорный пакет.

— Спасибо, — сказала я, когда он опустился у головы папы на подушках. Он посмотрел на меня из-под густых ресниц, которые многим мужчинам придали бы вид андрогина, но у Кена делали темный взгляд глубже, хищным.

— Это был не вор, ищущий легкой наживы, — сказал Кен. — Это личная атака.

— Та фраза на твоей кровати что-то означает? — спросил Пон-сума на японском.

— Я… думаю, это цитата Шекспира.

Парни переглянулись. Учитывая, сколько они жили, их незнание классической литературы удивляло. Но, может, это я перегибала. Я не могла цитировать «Историю Генджи» Мурасаки Шикибу, а это был первый записанный роман в мире. Я узнала это на уроке японской литературы до того, как встретила профессора Хайка.

— Ты не можешь тут оставаться.

Мысли о нападении смешались с отвлекающими мыслями о литературе. Они устроились тяжестью в моем животе. Кто-то был тут, рылся в моих вещах и терзал мое нижнее белье. Там не было ничего дорогого, но жестокость того, кто трогал мои вещи, пугала. Я не хотела оставаться тут, а Марлин уже была не одна.

— Мне некуда идти.

— Кваскви нас примет.

— Тебя-то он точно примет, — сказала я Пон-суме, вспомнив их поцелуй с Кваскви при прощании в Японии. — Но я