Пусть она вернется - Синтия Кафка

отец, решив во что бы то ни стало выяснить, что случилось, ради нашей семьи, особенно после отказа судьи возбудить дело, обратился в благотворительную ассоциацию по поиску пропавших. Он развешивал объявления о пропаже везде, где только мог.

Это занимало не только его рабочее время, но и все свободные часы. Папа приходил на работу с единственной целью – расклеить фотографии жены и номера телефона на задние стекла сдаваемых в аренду автомобилей. Ему казалось, что чем больше машин будут ехать с этими наклейками, тем больше шансов найти ее. Это все должно было закончиться головокружительным сюжетом о воссоединении на телевидении, типа тех, что показывают в разных популярных телешоу. Но не вышло.

– Марго, не пугай меня, – встревожился Тимоте. – Моргни, скажи хоть что-нибудь! Позвать врача? Папу?

При упоминании об отце я нахожу в себе силы покачать головой. Только не папу. После стольких лет метаний между надеждой и горем, после сплетен и косых взглядов он наконец-то обрел относительный покой, и я не хочу его нарушать.

– Можно мне воды…

Тим тут же бросается в кухню и приносит мне пластиковый стаканчик с водой. Он боится, что у меня будет нервный срыв и я запущу стаканом в стену? Должно быть, у меня совсем безумный вид. Я благодарно киваю и делаю несколько глотков, стараясь привести мысли в порядок. Что же я чувствую, в конце концов? Обиду? Страх? Ненависть? Все вместе по чуть-чуть. Если бы эмоции имели цвет, то чувство, которое я ощущаю, было бы темно-коричневым. Смесь красного гнева, желтой надежды и черной обиды. Вдобавок темно-коричневый явно не самый симпатичный цвет.

На несколько бесконечных секунд в моем домике воцаряется тишина.

У меня такое ощущение, будто я застряла в стиральной машине. Режим тщательной стирки, температура шестьдесят градусов. Замачивание, отжимание. Центрифуга прижимает меня к дивану.

– Как ты себя чувствуешь? Что с тобой?

Мой друг пытается заставить меня говорить, но мне хотелось, чтобы он догадался сам. Может быть, мне показалось и это воображение разыгралось накануне роковой годовщины. Картинка должна заменить слова, и я включаю перемотку. В замедленном темпе проплывают грандиозные панорамы, толпы радостных туристов, лазурные морские волны, улочки очаровательной деревеньки. Когда камера заглядывает в полную книг часовню, я замедляю видео, и мы видим там еще и выставку живописи. Наши глаза впиваются в экран, я нажимаю на паузу. Кровь, тоже темно-коричневая, бежит по моим жилам быстрее, бьется в висках и в запястьях. И я пожираю взглядом картину на экране – на ней изображена моя мать.

Цвет волос немного другой, кожа посмуглела, лицо похудело. Но это не ошибка. Я не могу ошибаться. Не на этот раз.

– Вау… Теперь понятно, – замечает Тимоте, явно тоже потрясенный увиденным.

Никаких «ты уверена» или «ну похожа, да». Он ее узнал, как и я. Мы некоторое время молчим. Когда я вновь решаюсь заговорить, то с трудом узнаю собственный голос.

– Корсика, серьезно? – выдавливаю я с горечью.

Это одно из немногих мест, где никто никогда не видел мою мать. А нам звонили. Люди видели ее в Париже, Марселе, Нанте или Ницце, в поезде или на перроне вокзала. В нескольких местах одновременно, я даже задавалась порой вопросом, не клонировали ли ее. Но ни разу на Корсике.

Мой лучший друг смыкает челюсти, и я вижу, как он пытается сделать бодрый вид.

– Это же только картина, может, ее там никогда и не было.

– Ну и вообще, может, это вовсе не она, – пытаюсь я убедить саму себя, прежде чем снова взглянуть на экран.

Тим секунду колеблется, однако природная непосредственность берет верх.

– Марго, я понимаю, ты не хочешь о ней говорить и все это в прошлом… Но если бы вдруг ты получила возможность проверить, то захотела бы ты?

Я откидываю голову на спинку дивана. После долгих лет жизни без матери, будто ее никогда и не существовало, говорить о ней вслух кажется чем-то противоестественным. Но я все-таки отвечаю:

– Я ведь уже задавала себе этот вопрос миллиард раз, но ответа так и не нашла. Сначала я думала, что да. Желание знать, что случилось, помогало мне в самом начале. Когда мы вообще не знали… ты помнишь.

Тим подбадривает меня улыбкой.

– Тогда я могла бы сочинить полсотни разных историй о том, что с ней случилось и почему мы не смогли ее найти, – замечаю я с горечью, вспомнив бессонные ночи, которые я провела, уставившись в потолок. – Будь уверен, кто-то из «Нетфликс» уже бы нанял меня писать сценарии, если бы получили расшифровку моего мозга.

– В каком жанре?

– Например, она случайно упала в овраг и потеряла память, но, увидев меня, сразу все вспомнила. Или после похищения смогла освободиться от цепей, влекомая одним лишь желанием меня увидеть. Или суперсекретная миссия тайного агента не позволила ей попрощаться со мной, но она думала только обо мне в бункере на другом краю света. Мать всегда была благороднейшей личностью в моих фантазиях и всегда стремилась вернуться ко мне.

Тимоте подсаживается поближе ко мне, и его тепло меня успокаивает.

– Ты никогда об этом не рассказывала… – бормочет он.

Я стараюсь разрядить атмосферу шуткой.

– О, это продлилось всего сто сорок восемь дней…

На его лице недоумение. Шутка не удалась.

Вплоть до того сто сорок восьмого дня я отмечала отсутствие матери на листочке, пряча его под учебниками. Четыре прямых палочки, пятая диагональю перечеркивает первые четыре. Как если бы я оказалась на необитаемом острове. «Исчез один лишь человек – и мир стал безлюден», – писал Ламартин[1], и его цитата казалась мне вдохновленной моей семейной историей.

– Сто сорок восемь дней?

– Пока не пришли из ассоциации.

Я помню, как нас переполнила надежда, а затем сокрушило потрясение, случившееся после. Поначалу волонтерка из Ассоциации по поиску пропавших уговаривала нас теми же фразами, что и полиция: «По французским законам любой взрослый гражданин в здравом уме имеет полное право исчезнуть, а также, если его найдут, отказаться сообщать свое местоположение родственникам». Мне эти заготовленные заранее фразы казались полной абракадаброй. Это же не про нас, это нас не касается? Это же просто такая формулировка? Увы, все оказалось иначе. Закончив свою обязательную часть монолога, она немедленно и резко сорвала утешительную повязку с глаз. Кто-то из ассоциации встретился с моей матерью. Она была жива, здорова, в своем уме, хотя и очень удивлена тем, что ее допрашивали. По словам волонтерки, она сбежала не потому, что «разлюбила» семью, а из-за инстинкта самосохранения. Получалось, что она больше не хотела