Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

чем не подозревая, занимался музыкой с австрийским беженцем, который страшно мучился от боли в ногах, но терпел, был мне хорошим учителем. Герр Вальтер его звали. Он умирал от воспаления, последний месяц лежал и не двигался, только очень тяжко стонал. Степнов его пристрелил… из жалости. Я не видел, он велел выйти. Но слышал… Один глухой выстрел и… все.

– Как же вам удалось спастись?

– Папа… его все-таки уговорил сдаться красным. Объяснил, что сопротивляться новым временам нет смысла. Без нас или с нами они наступят. Папа хотел отдать дом для артели, но Степнов воспротивился. Дал нам уйти, а дом все-таки спалил. Ты же, наверное, поняла – зачем? Чтобы разом уничтожить тех, кого в подвале запер… И няня моя… тоже тогда и сгорела. И мы переехали в город. Нас пожалели, потому что считали, что разбойник нас в заложниках держал. Конечно, никому ни мама, ни папа не сознались, что отчасти мы были с ним заодно. Мама тогда лихо придумала сказать, что я учился в деревенской школе… и мне два класса засчитали. Я ведь и вправду… я не учил математику второго года обучения. Ты меня раскусила… Теперь презирать будешь, да?

Майка не ответила. Сначала она опешила. А потом решила, что сделает вид, что ее это не волнует нисколечко. Но лоб ее невольно собрался гармошкой – подумать только: обманом перескочил два класса, в то время как она вынуждена была честно отработать с первоклассниками азбуку, не спать ночами и догонять школьную программу, мечтая поскорее попасть в один класс со своими сверстниками.

– А Савелий Илиодорович вас устроил в Рязани? – спросила она ровным тоном.

– Да.

– А в Москву он зачем перебрался? Этот атаман Степнов?

– Потому что всюду стал воцаряться порядок и грабить открыто было уже нельзя. Вот он и решил пересмотреть свои взгляды. Огляделся и стал проворачивать дела по-другому: тихо и незаметно. Он в Москву больше ста человек перетащил постепенно. Сам теперь занимает высокую должность…

– Какую это?

– Не могу сказать. Но у него везде свои люди: в Орготделе, в Моссовете, в жилищных советах и районных комитетах и даже в ГПУ и ГУСе. Ту статью помнишь про меня в «Пионерской правде»?

– Ну?

– Оказывается, это он ее выхлопотал. Ужасно боялся, что меня осудят за то, что я в подвале держал Киселя. Журналисту большие деньги заплатил, чтобы тот меня героем выставил. Теперь этот газетчик, комсомолец, между прочим, ему безотказно что хочешь напишет. И ГУС ему нипочем – Государственный учетный совет тоже им кормится. Он и своих ввел, и новых притянул, расплачивается чистым золотом, награбленным, но каждой золотой монете и всякой ювелирной безделке он придумывает такую легенду, что почти никто никогда не попадался. Возможно, он просто частью награбленного с кем-то очень высокопоставленным поделился, вот его и покрывают. Так что поймать его невозможно. Все нити, что он сплел, как паук, и развесил всюду, разбросал, уходят, исчезают, как в песках. Ты посмотри, какую махинацию он провел с Цингерами из квартиры над нами? Никто ничего и не заподозрил бы, если бы он не велел мне «драку понюхать», не поручил Киселю меня воспитывать, а Кисель не стал командовать. Он думал в квартиру въехать, чтобы к нам поближе быть, а я ему все испортил.

– Ему никто не позволит, – фыркнула Майка. – Знаешь ведь правило: один человек – одна комната. А он один в четырех жить собрался?

Коля лишь ухмыльнулся.

– Позволят, еще как! Я знаю кучу людей, которые живут в больших квартирах с кабинетом, с большой ванной. Писатель Горький, например, в Ленинграде занимает весь этаж в две квартиры. У Зощенко шесть комнат. Мама с ним знакома, и я однажды был у него в гостях. Атаман Степнов только об одном и мечтал, чтоб так жить. Теперь вот убил отца, мать заставил съехать… и наша квартира ему скорее достанется.

Майка недоверчиво хмыкнула.

– А чего он от тебя хочет? Зачем вот это? – она протянула ему свою ладонь, перепачканную черным.

– Это я сам придумал, – Коля бросил беглый, смущенный взгляд на ее руку. – Я же уже говорил. Хотел, чтобы ты перестала ко мне ходить. За жизнь твою, вообще-то, боялся. Он от меня не отстанет теперь. Зациклился на воспитании. Сначала он хотел, чтобы я рос честным человеком и знал только хорошее в жизни, занимался виолончелью, стал великим музыкантом и непременно был передовым пионером, комсомольцем, в партию вступил. Каждый день только об этом и твердил. Еще в усадьбе начал. «Никогда не становись таким человеком», – и показывал на своих бандитов. Но надолго его не хватило. Видно, заскучал по временам, когда верховодил своей собственной маленькой армией, и по своему синему мундиру и оттого переменился. Подозвал раз к себе…

Коля замолчал, скривил губы и долго ничего не говорил, уставившись перед собой пустым взглядом, очевидно, вспоминая какую-то неприятную подробность.

– И? – не выдержала нетерпеливая Майка.

– Ничего, – отвернулся Коля, передумав говорить, но тут же спохватился: – И сказал, что музыки и пионерства недостаточно, чтобы выжить, грядут тяжелые времена и я должен уметь за себя постоять.

– И что, для этого нужно было ударить человека?

– Когда руки в крови, душа черствеет, сердце становится холодным, а ум – острым.

– Это он так считает?

– Да.

Майка запыхтела, как чайник, возмущение переполняло ее и готово было вырваться из ушей горячим паром.

– А как же совесть? Она честного человека замучает.

– Вот меня и мучает, – с горьким вздохом ответил Коля. – Я, наивный, некоторое время считал, что меня никогда не коснется вся эта грязь, в школе учился, в театре играл, музыку сочинял, поэмы. Забылся совсем… Но день расплаты пришел.

– Я, я… – начала она. – Да я бы его сдала! Ты же столько ценного знаешь, во всем разбираешься. Пойди да открой весь этот его заговор.

– Не сдала бы, – возразил Коля, посмотрев на Майку как-то странно, с холодной уверенностью человека, знающего, что смертельно болен, и уже смирившегося с этим. – Ты своего отца хорошо знаешь? Вся его жизнь тебе известна? Скольких он людей на войне убил? А может, он тоже грабил? В те годы все грабили, у кого было оружие. Ты бы его сдала, что ли, если б узнала про него что-то ужасное?

– Нет, не говори ерунды. Папа никого не грабил. И ему не нравилось… убивать на войне, – обиделась Майка.

– Не обижайся, – вздохнул Коля. – Я об одном только и думаю – убежать, спрятаться.

– Это только трусы бегут и прячутся. Ты же не трус. Ты это доказал, когда вызвал