Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

мы нажимали клавиши и слушали, как они звучат. Мне было тогда чуть больше четырех, а я помню! Сидел у него на коленях, он придерживал рукой инструмент, и мы его изучали. Эти светлые воспоминания детства невозможно взять и вырвать. Они есть, они будут со мной всегда, их можно только пулей из головы высадить.

Коля отвернулся, и несколько минут они с Майкой смотрели, как на стене и потолке раскачивается тень дерева, что росло во дворе здания поликлиники напротив. Оно было высоким и ветвями оплетало фонарь, поэтому всегда в квартире по ночам для тех, кто не спит, был причудливый театр теней на фестонах. Майка видела, как по щекам мальчика сползают слезы.

– Потом он перестал приходить, – сказал он, зло утерев щеки. – Поля сказала – ушел на войну. Помню, я спросил, почему же тогда папа не ушел, остался. Мне не ответили, как всегда, меня для них не существовало. Одну только Лизу и любят, носятся с ней, как с писаной торбой. До шести лет я опять жил сам по себе, почти один на один с патефоном и четырьмя заезженными пластинками, мучил фисгармонию, пытаясь ее заставить играть. Мама, конечно, иногда появлялась. Показала «Майн либер Августин» и «Турецкий марш» Моцарта. За пределами усадьбы, где-то там у границ Европы шли сражения, о которых я узнавал только от няньки. Она была не старой и тайно влюблена в моего благодетеля, ждала его возвращения не меньше моего… – вдруг Коля скривился. – Не могу об этом! Как же он… с ней так жестоко! Как же… оставил в такой беде? Бедная Поля.

Он сидел минуту с таким лицом, будто слопал лимон.

– Все его подарки – книги, безделки, игрушки – награбленное, чье-то чужое добро, принадлежавшее тем, кого он безжалостно убивал! – вскричал Коля, совершенно забывшись, что находится в чужом доме и все кругом спят. Майка вжала голову, как воробей, но не сразу сообразила его остановить. – А он при своем благородстве и изяществе манер настоящий зверь… нет, хуже. Звери убивают ради пропитания, а он – чужими руками ради своего удовольствия.

Майка, испугавшись, что сейчас проснутся отец с Асей, стала гладить Колю по спине, приговаривая:

– Тише, тише! Ну ты чего? Не кричи, всех разбудишь же. Что он сделал?

– Убил ее, – раздраженно прошипел Коля, поведя плечом и стряхивая с себя руку Майки. – Поля ходила кормить в подвал пленных красноармейцев, они как-то изловчились и сцапали ее, держали у себя. А он не вызволил. Они грозились ее убить, если он их не выпустит. И он отказался. Она так у них и осталась до пожара…

– Каких это пленных красноармейцев? – прошептала Майка, дивясь такому резкому повороту событий.

– Ну что ты дурочку валяешь, будто не поняла ничего, – зло осклабился Коля. – Мой благодетель – это и есть атаман Степнов. У нас дома он был одним человеком – учтивым, тихим, а там, за пределами усадьбы, его звали атаманом Степновым. О нем я потом такие страшные вещи узнал, кровь в жилах стынет, что такое возможно – когда человек, который говорит о высоких вещах, о прекрасном, о музыке, с упоением рассказывает биографии Моцарта и Бетховена, так любит Баха, в то же время приказывает расстреливать женщин и детей, вешать и даже рубить головы. Иногда прямо под окнами все это происходило. И нипочем не скажешь, что он такой… лицо у него доброе, сам всегда ласков. Со мной, как он, и мать не говорила никогда.

– А откуда он взялся, ты это выяснил?

– Сначала я думал, что он жених моей няни, а ко мне прикипел из жалости. Она была не старая еще, ну как мама.

– А с учителем знаком, что ли, был?

– Он, когда вернулся с войны, привел учителя, чтобы я мог приступить к музыкальной грамоте. Учитель с простреленными коленями был, австриец. Мой благодетель как бы его пожалел, к нам привел, чтобы его мать выходила. Сказал, вот, совершим обмен. Вы ему – кров и уход. А он вашего мальчика нотам обучит, он на родине до призыва на войну в оркестре виолончелистом был и музыку сочинял, пьесы для спектаклей. А потом я узнал, что он его здорового привел, а ноги прямо на крыльце нашей усадьбы прострелил, чтобы не убежал.

– А виолончель где взяли? В военном оркестре нет виолончелей, только барабаны и литавры.

– Нашли. Это, ты думаешь, почему я на виолончели играю? Достали бы барабанщика, я был бы барабанщиком, наверное.

– Значит, твои родители были не п-против? – с осторожностью спросила Майка.

– Против! Еще как! Родители постоянно ругались с ним, но потом делали по его. И принимали от него награбленное, позволяли в доме жить всей его банде… Но все же втайне много раз пытались передать о своем бедственном положении кому-нибудь из соседей или красноармейцам. Но безуспешно. Тех, кого атаман поначалу к себе впустил на переговоры и выслушал, он сразу запер в подвале.

– Это же не мог быть твой дядя Швецов, да? – насторожилась Майка.

– Нет, это были другие красноармейцы, – Коля отвернулся. – Они с ним тоже договариваться пытались. Он от них даже какие-то бумаги получил… требовал, чтобы его людей не трогали. А в доме расселилась тьма его солдат… Некоторые были одеты в русскую форму, кто-то в австрийскую, потом начали крестьяне присоединяться. В конце концов их стало очень много. Я не припомню времен, когда видел столько людей в одном месте. Они сами себя кормили, жарили краденых кур на самодельных вертелах, жгли костры, некоторые в саду палатки расставляли. Все было по-военному. За три года они вырубили весь наш сад на дрова. Иногда я слышал страшные крики женщин… Не хочу говорить, что они с ними делали. Ты еще маленькая.

– Насиловали, – рубанула Майка. – И я не маленькая вовсе.

Коля стыдливо опустил голову.

– А он всем этим заправлял. Ходил как царь в своем узком темно-синем мундире без погон, с тремя золотыми полосами на манжетах. Такого ни у кого не было. Я потом искал в книгах, к каким войскам относится эта униформа. Это была одежда венгерских офицеров.

– Как у того убитого Миклушина на старом фото?

– Я не стал смотреть. Мне, знаешь ли, хватило кровавого пятна там, где у нас пианино, я о нем не знал… – Коля поморщился. – Но атаман очень гордился своим синим мундиром, преображался, когда надевал его, точно он был волшебный, меняющий личность, как плащ-невидимка. Только, надевая его, он не исчезал, а превращался в убийцу. Грабил, убивал, вешал, жег деревни, пока я, ни о