Настоящая принцесса и Снежная Осень - Александра Егорушкина

Маргарита, правда, подошла было к двери, ведущей из фойе в коридор, но Саблезубая, которая неотступно следила за оркестрантами и лишними, тут же её одернула — даже за рукав:

— Девочка, ты куда это собираешься?

— Кто как, а я есть хочу. Буфет ищу, — во всеуслышание объявила Маргарита.

При слове «буфет» музыканты навострили уши, и на замученных лицах появился интерес. Кое-кто даже привстал с диванчиков.

— А я тоже есть хочу! — Лиза набралась смелости и решилась подать голос, а то сейчас эта Маргарита опять все одеяло на себя перетянет. — Мы все голодные, вы что, не видите?

— И я! — пискнул кто-то из малышей.

— И я!

— И попить!

— Ну, не знаю, инструкций не было. — Саблезубая сделала вид, будто думает.

— Музыкантов надо кормить! На голодный желудок играть вредно! — Лиза брякнула первое, что пришло в голову, чувствуя на себе пристальный взгляд Маргариты.

Ульяна Сергеевна сверилась с часами.

— На следующей переменке, дети! — сладким голосом пообещала она. — Сейчас одиннадцать часов, уже на урок пора!

— У-у-у! — разочарованно проныл кто-то в толпе. — А почему не сейчас?

Лиза глубоко вдохнула и кинулась в атаку:

— Извините, Ульяна Сергеевна, вы не музыкант и можете этого не знать, — начала она. Голос дрожал от злости, но прозвучал так, будто её трясет от страха. Тьфу ты! — А маэстро вам не сказал, потому что он… он великий и… и выносливый, и он занят и может без еды и воды и… без воздуха! — во рту от таких слов появился противный железный привкус. — Но мы же первый раз вместе играем, мы сыграться толком не успели. И все не выспались. Я вот ужасно спать хочу. А не выспавшись и на голодный желудок мы даже «Чижика-пыжика» не сыграем! Не то что эту… спасательную музыку! А раз поспать не даете, покормите хотя бы, а то нечестно! И попить дайте горячего! Лучше кофе!

Музыканты утвердительно загудели и запищали на разные голоса.

— Вы сами-то разве не голодная? — нахально спросила Лиза.

— Кудрявцева, не забывайся! — возмутилась Саблезубая и тут же сглотнула. Ага, тоже подкрепиться не прочь!

— На такую музыку калорий больше уходит в сто раз! — выпрашивать Лиза ничего не собиралась, ещё чего не хватало, но с противником надо говорить на понятном ему языке.

— И где я вам буфет возьму? — поинтересовалась Саблезубая.

— Да вон же! — неожиданно вмешалась Паулина и потыкала тусклым фонариком вверх, в темноту, куда уходила витая бетонно-железная лестница. — На втором этаже буфет, только он заперт, надо открыть.

— Что вы от меня хотите? — вскипела Саблезубая. — То я вам звукооператор, то я вам взломщик!

— Не нам, а Виктору Александровичу. — Паулина надвигалась на Саблезубую, и в голосе у неё зазвучали зловеще-ласковые модуляции. — Виктору Александровичу вы должны предоставить все и вся, чего бы он ни потребовал. Или вы не хотите получить награду? За отличную работу? — одними губами произнесла она, так что разобрала только Лиза. — Сладенькое посулили? Ну вот и отрабатывайте.

— Да вы просто нам дайте чем открыть, а дальше мы сами. — Миша с Федей уже поднимались по лестнице в темноту. — И фонарик какой-ни- будь.

— Вот, — Лиза тут же вытащила из Левушкиного рюкзака фонарик. — Регулируется. Так пошире луч, так поуже.

— Класс! — Миша наконец-то глянул на Лизу дружелюбно.

— Эй, меня возьмите! — за ними двинулся дотошный Яша. — Я замки чинить умею… ну и ломать тоже, наверно.

— А ножик, мальчики, у Ульяны Сергеевны, — въедливо сообщила Лиза.

Саблезубая нож так просто не отдала, а двинулась за разведчиками наверх, как пришитая, бормоча про безобразие и облизываясь.

В буфете ничего особенно утешительного не нашлось — в основном лимонад, леденцы, шоколадные батончики и всякие чипсы с орешками.

— Мы не все взяли, на потом оставили, — честным голосом сказал Миша, оделяя народ скудным провиантом. Ножик он припрятать не сумел — Саблезубая тут же отняла обратно.

Яша подозрительно вертел в руках яркий пакетик, внутри которого что-то колюче шуршало, как осенние листья, пересыпанные песком.

— Мама говорит, от этого у меня будет гастрит, — вздохнул он. — И аллергия. — И грустно захрустел, как лошадь овсом.

— Ну прям камень! — Василиса попробовала укусить батончик и посмотрела на него с осуждением. — Смерзлось! Зубы обломаешь!

Орешки оказались соленые, а чипсы перченые, и от них страшно хотелось пить, а лимонад был липкий и тепловатый, но пленники умяли все, что им дали, в один присест, и умоляюще глядели на разведчиков, как радингленские коты на рыбных торговцев.

— Надо на потом оставить, — объяснял Миша. Марго кривилась.

Взрослые устроились в сторонке. Саблезубая деликатно вынимала орешки из пакетика по штучке наманикюренными пальцами и, отставив мизинец, аккуратно отправляла в рот, стараясь не размазать помаду. Ещё она вытребовала себе стакан, потому что из бутылки пьют только некультурные люди. Паулина испустила тяжкий вздох, отпила глоточек лимонада и тем ограничилась. Все с ней ясно, мрачно подумала Лиза, старательно жуя безвкусный шоколад. Ей еда не нужна, как обычным людям. Она же бывшая гарпия. От лимонада щипало в носу, как от слез, но настроения реветь у Лизы не было никакого. Наоборот, в ней все сильнее вскипала злость.

Ну Изморин! То ли он забыл, каково человеком быть, то ли ему никого не жалко. Наверно, и то и другое. Или нет — у него-то самого в кабинете кофе пахло! Вот же гад. Это как же мы ему играть будем, голодные и холодные? И ещё эти тюремщики над душой стоят! И поспать не дают! Лиза зевнула. Действие гномского кофе давно закончилось, и про дымящуюся горячую чашку Лиза теперь вспоминала с тоской.

— Ульяна Сергеевна, а горячего ничего найти нельзя? — раздался неподалеку возмущенный голос Маргариты. — Это ведь не еда, это так. Нам сколько ещё тут сидеть?

«Ой, Саблезубая же её сейчас просто стукнет!» — испугалась Лиза. У Саблезубой, кажется, действительно руки чесались, но народу вокруг было полно, поэтому она сдержалась.

— Всем плохо, Смурова, — укоризненно напомнила учительница. — И все терпят. Даже маэстро. И вообще, ты не слышала такую поговорку — искусство требует жертв?

— Человеческих? — Марго смотрела на Саблезубую в упор, и глаза у неё были как черные угольки, твердые и блестящие. — Мы на это, между прочим, не подписывались! А маэстро наш вовсе не в таких же условиях, у него камин есть, я сама видела!

Лиза и не заметила, как подошла поближе и закивала. Марго оглянулась на неё и накинулись на Саблезубую с удвоенной силой:

— А раз у него есть, значит, где-то ещё есть, и чем топить, мы бы нашли! У маэстро наверняка нотной бумаги чемодан!

— Ты соображаешь, что говоришь? — взвилась Саблезубая. — У неё только что ножик забрили, а она ещё пожар норовит устроить! Мало мам Конрада! Девочка, ты нам что, мероприятие будешь срывать? Хочешь, чтобы тебя опять зaперли? Или мне отвлечь маэстро, чтобы он с тобой ещё разок поговорил?

— Нет! — вырвалось у Маргариты.

— Тогда веди себя соответствующе, — отрезала Саблезубая. — Дети! Дети! Пора на урок! — она налила себе ещё и поплыла в зал, стараясь не расплескать лимонад.

Музыканты, ворча, потянулись обратно. Ну что же они Маргариту-то не поддержали, расстроилась Лиза, неужели так взрослых боятся? И тут же мысленно обрушилась на себя: а сама-то ты чего молчала? Мало ли за кого человек, [лито} дело говорит.

Маргарита, видно, испугалась угроз взрослых, потому что в следующий перерыв к Саблезубой больше не подходила, только присматривала за малышами. Вскоре Лизе вообще стало не до наблюдений. Скудная кормежка не помогала, и перерывы тоже — оркестр опять стал играть хуже, каждые несколько тактов кто-нибудь сбивался, или ронял ноты или смычок, или начинал чихать и кашлять, вместо того чтобы вступить со своей партией, и приходилось останавливаться и ждать. Саблезубая опять принялась вмешиваться и покрикивать, а лишних и Паулину и Маргариту было вообще не видно и не слышно.

Музыканты то и дело жаловались:

— У меня голова болит!

— А у меня кружится!

— А у меня горло! Я играть не могу! Дыхания не хватает!

— Кисть сводит!

— А попить ещё можно?

— Тут душно!

— Тут холодно!

А потом кто-то из них подал голос, что пора перерыв сделать, а Саблезубая рявкнула и перерывы сократила, и в буфет больше никого но пускала, и велела никому на часы и смотреть не сметь, а то отберет.

У Лизы ноты прыгали в глазах, от темных фигурок на фоне темно-красного занавеса голова болела ещё больше, замученные, напряженные лица оркестрантов маячили бледными пятнами, а время мчалось, как пейзаж за окном электрички.

Пик. Пик. Пииик.

Флейтистка Женя уронила курчавую голову на пюпитр и безудержно зарыдала.

— Я больше не могу-у-у! — всхлипывала она.