Настоящая принцесса и Снежная Осень - Александра Егорушкина

Ничего теплого не нашлось, но пальцы нащупали знаменитый швейцарский нож, в котором только складного самолета не было, а все остальное было. Лёвушка этим ножом гордился не меньше, чем серебряным гномским топором. Лиза вспомнила, что у неё самой в карманах куртки есть перчатки. Огляделась, не наблюдает ли кто, потом открыла нож и обрезала у перчаток кончики пальцев. Филин ей как-то подсунул книжку про музыкантов в блокаду, там рассказывалось, что они так Седьмую симфонию Шостаковича играли и много чего ещё.

«Надо остальным сказать», — решила Лиза. Может, не будут отбрыкиваться. Хотя у кого-то вообще варежки…

Оказывается, за ней всё-таки следили.

— На, — это Маргарита протягивала ей две нары перчаток — одну шерстяную, одну замшелую. — Я у Яны забрала и вот мои. Обрежь и отдай тем, кто в оркестре и без перчаток. А я пойду и всем скажу, чтобы проверили, у кого перчатки есть.

Помощь была кстати, но Лиза все равно посмотрела на Маргариту с недоверием. Раскомандовалась! Чего она старается? Паулина её подучила? Но зачем?

— Спасибо, — буркнула она, но перчатки не взяла.

— Ладно, я сама. — Маргарита вынула из руки у оторопевшей Лизы ножик, откромсала пальцы на перчатках и двинулась к скрипачке Люсе, которая ушла с разноцветной головой в куртку и дышала оттуда на пальцы, стуча зубами.

Кому верить, а кому нет? Лиза смотрела, как Маргарита проводит ревизию, — теперь варежки перешли к лишним, а обрезанные перчатки распределились по оркестру, и даже самые маленькие, Машины, с разноцветными пальцами, пригодились, потому что у флейтистки Жени руки были совсем миниатюрные. Маша, правда, заныла было, но Маргарита погладила её по голове и уговорила. Она переходила от группки к группке, распоряжалась голосом, не допускающим возражений, музыканты поглядывали на неё настороженно, но слушались — а Лиза злились: «Можно подумать, она тут главная! Это неспроста. Она за них, наверно. Ой-ой, так у меня крыша съедет совсем! Если про всех самое плохое думать, как же вообще жить? И на музыке как я сосредоточусь? Пилить смычком и подозревать? Все время? Кошмар и ужас…»

— Эт-то ещё что такое? — Маргариту ухватила за плечо бдительная Саблезубая.

«Тюремщик бы из неё получился что надо», — мрачно сказала себе Лиза.

— Перчатки, чтобы играть, — четко объяснила Маргарита. — А то у них пальцы мерзнут.

— Нет, вот это! — Саблезубая вырвала у неё нож. — Что это за безобразие? Может, ещё и пистолет у кого найдется? Бомба? Ну-ка, сумок больше ни у кого нет? Дети! Быстренько предъявляем сумки. И карманы! Ах, ни у кого ничего нет?

Паулина попыталась было что-то возразить, но Саблезубая ошпарила её презрительным взглядом:

— Лучше бы помогли карманы проверить!

Маргарита глянула на Лизу и с извиняющимся видом пожала плечами. Лиза рассвирепела и чуть не показала ей кулак: ну вот, и Лёвушкин нож упустила, ворона несчастная! Маргарита отвернулась и двинулась на Саблезубую.

— Можно вопрос? — отчеканила она.

— Ещё и вопрос? — удивилась Саблезубая такой дерзости.

— У вас пальто теплое? — невозмутимо поинтересовалась Маргарита. — Может, отдадите тем, кто в зале сидит? — Она мотнула стриженой головой на лишних. — Алина Никитична уже поделилась, но на всех не хватает.

— Алина Никитична мне не указ, — Саблезубую перекосило.

— Понятно, — коротко кивнула Маргарита. — Но ведь они не играют и мерзнут сильнее остальных. И там малыши. А номера наверняка свободны все, гостиницу же только что отреставрировали и ещё не заселили. А в главном помещении обязательно отопление есть. Может быть, младшие спать лягут нормально?

Лиза искоса наблюдала за происходящим и, хотя Маргарита ей по-прежнему не нравилась, отчаянно завидовала. Ей так никогда не научиться! Никогда и нипочем! А сейчас бы ой как пригодилось!

— Вам велено не расходиться. Оставайтесь на местах, — отрезала Саблезубая.

— Тогда, может, вас не затруднит одеяла принести? — настаивала Маргарита. — Здесь холодно, они же простудятся, а куртки не у всех есть — вы же сами видите.

— Не было инструкций, — огрызнулась Саблезубая.

— А вы сходите и узнайте, — очень вежливо предложила Маргарита, но в голосе у неё Лиза услышала хорошо знакомую холодную ярость. Многообещающую и страшную. Ну совсем как Инго или Бабушка, подумала она и тут же устыдилась — нашла с кем сравнивать!

— Что?! — подозрительно тихо спросила Саблезубая.

— Да, и ещё — здесь есть лекарства?.. А лучше — нормальный врач? Половина народу простужена, — заявила Маргарита. — Вон как чихают.

— Послушай, девочка, — прошипела педагог. — Что ты выступаешь? Все работают! В равных условиях! Даже сам маэстро, ты понимаешь? Никто не жалуется! А ты, по-моему, тут единственная, кто не музыкант. Тебе что, больше всех нужно? Живо сядь на место.

— Они не жалуются, потому что вас боятся, — Марго глянула на Лизу, и та уже машинально раскрыла рот, но…

Пик! Пик! Пииик!

— Ладно, — Саблезубая пристально уставилась на Маргариту, как будто фотографировала. — У нас с тобой ещё будет отдельный разговор. — Ульяна Сергеевна прошествовала в первый ряд. — Дети! Звонок на второй урок! Пора за работу!

Оркестранты неохотно побрели на сцену.

Второй «урок» оказался ничуть не лучше первого — Саблезубая по-прежнему вмешивалась с дурацкими замечаниями вроде «играть с выражением», мельтешила перед сценой. Лизе то и дело приходилось оборачиваться, а это ужасно отвлекало. Паулина ерзала и скрипела креслом: видно, сообразила, что такими темпами «волшебно-спасательную» музыку они и до завтра не разучат. Наверно, она тоже получила какие-то свои инструкции, потому что не выдержала и что-то зашелестела Саблеэубой, после чего та — о чудо! — угомонилась и села, и репетировать стало гораздо легче. Правда, Лиза на всякий случай не выключала слух — мало ли что взрослые полезного сболтнут. Но выслушивать приходилось ерунду.

Саблезубая с Паулиной яростным шепотом препирались, причем шипела в основном Саблезубая — доносила до Паулининого сведения, что никому, кроме Виктора Александровича, собой командовать не позволит, и пригласили её сюда как выдающегося педагога для работы с особо талантливыми детьми, а вот в телевизоре разоряться любой дурак может, и ещё посмотрим, кого маэстро наградит за отличную работу — у неё, Саблезубой, есть на этот счет кое-какие соображения и очень, очень большие планы. Паулина изнемогала, но возразить ей почти не удавалось. «Это как же она развернется? Страшно подумать!» — Лиза решила, что хотя бы ради того, чтобы не дать Саблезубой развернуться, волшебную музыку надо завалить.

Когда кто-то из младших попросился выйти, Паулина спорхнула с кресла, как обрадованный ночной мотылек в темную форточку. Саблезубая угрожающе приосанилась. Лиза вспомнила, что у Ляльки, кажется, класса с третьего нет папы (оно и понятно, кто ж Саблезубую выдержит) и решила: «Может, Изморин ей обещал, что потом на ней женится? Ну на что-то же он её подманил? Не только же на спонсорскую помощь школе? Он же вроде бы миллионер…»

Вернувшись, Паулина отсела от Саблезубой подальше. Музыка принимала все более отчетливые очертания, и Лизе они нравились все меньше. К тому же оркестранты уже не краснели от усилий, а серели на глазах, и замечания понимали со второго раза, хотя старались и слушались. А в перерыве вон как соображали! И в зале опять тепло! Лиза изо всех сил попыталась не думать, от какой такой и чьей энергии появилось это тепло, но все и так было понятно.

Лиза уже не успевала следить ни за лишними, ни за взрослыми, ни за Марго. Она никогда не думала, что репетировать и ещё быть концертмейстером — такая нелегкая работа. Правда, на уроках у Филина тоже бывало нелегко, но совсем по-другому. Потому что там он ей объяснял, что делать, или, по крайней мере, где неправильно, а она старалась. А тут надо самой понимать, где неправильно, и другими командовать. Ой…

Пик! Пик! Пииик!

На сей раз надзиратели смилостивились и выпустили всех из зала, хотя сначала Паулина опять поругалась с Саблезубой и направилась с фонариком в фойе. И опять резко похолодало, а ещё, когда, музыканты потянулись к дверям, Лизе показалось, что перед глазами у неё все качается, а потом она с ужасом осознала — ничего ей не мерещится, музыкантов и впрямь заметно шатает.

Посреди фойе стояла растерянная Паулина и смотрела в потолок, а луч ненужного фонарика был едва различим: вместо мертвой люстры с пыльными висюльками фойе освещало множество плававших в воздухе мутных шаров — такого же неонового цвета, как светящийся букет у Изморина в кабинете. Они же маячили и над входом в туалет. Музыканты обходили шары стороной, а те, кто помладше, вообще жались по стенам. Пробовать, жгутся ли шары, и гонять ими в футбол никому не хотелось. И никто не перекрикивался, и по лестнице на второй этаж на разведку никто не полез, и на замечательно удобных широченных изогнутых перилах кататься никому в голову не пришло, даже младшим, хотя они-то уже битый час сидели неподвижно и бездельничали. И вообще, если закрыть глаза, то можно подумать, что в фойе не дети, а старички, поняла Лиза: музыканты и не пытались согреться — вяло бродили чинным прогулочным шагом и сидели по диванчикам. Просто какая-то мечта педагога. А ведь в фойе ещё холоднее, чем в зале!