Уильям Тиндел. Слово, церковь и государство в раннем английском протестантизме - Татьяна Георгиевна Чугунова

примером, иллюстрирующим его размышления на данную тему, является пассаж из вводной части к переводу третьей книги Моисея — Левит:

«Само использование аллегорий помогает открывать текст, так что он может быть лучше воспринят и понят. Когда я имею чистый текст Христа и апостолов о том, что я должен креститься, я могу заимствовать пример обрезания, чтобы выразить характер и цель крещения. Поскольку обрезание было символом, показывающим, что приверженцы Бога отделялись от всех других, непослушных Богу, в этом случае крещение являлось знаком того, что мы принадлежим Христу и отделены от всего того, что не связано с Христом. И поскольку обрезание было знаком, удостоверяющим, что евреи находились под покровительством Бога, и их грехи были прощены, то крещение означает, что мы очищены кровью Христа. Как обрезание отделяло их от всего плохого по доброй воле, так и крещение символизирует нам раскаяние и умерщвление наших непослушных членов и грешного тела, чтобы идти к новой жизни»[828].

Аллегория в Священном Писании могла быть представлена как в отдельно взятом контексте, так и в целом ряду образов, похожих на символы, которые, как правило, тоже интерпретировались богословами в различных смыслах. В толковании сакрального языка Библии Тиндел снова напоминает Фому Аквинского, уверяющего, что Бог — «автор Святого Писания» — запечатлел свое творение в символах. «Как указал апостол, Ветхий Закон — прообраз Закона Нового (Евр., 10:1), а Дионисий сказал, что Новый Закон — прообраз грядущей славы», — ссылаясь на видных религиозных авторитетов, рассуждает о символическом языке Писания Фома Аквинат[829]. Противники аллегорической экзегезы, по словам упоминаемой выше Л.П. Клименко, ее слабой стороной считают «недостаточную объективность, возможность произвола и субъективизма в изъяснении смысла текста в духовно-символическом аспекте»[830]. В отличие от схоластов, Тиндел старается избегать сложных образов, а настойчиво отыскивает простые обычные сравнения, которые находили, по его мнению, Христос и святые апостолы (сокровище, виноградная лоза, ключи, плод)[831]. Фрагмент дерева с плодами — это наглядный пример использования аллегории для объяснения соотношения веры и добрых дел. Тиндел отмечает, что аллегории делают человека сообразительным, мудрым, злоупотребления же, к которым прибегает переформированная римская церковь, ведут к «затуманиванию мозга»[832]. Английский реформатор предупреждает школяров, чтобы те «научились отличать яд от меда»[833]. От подобной ошибки предостерегал читателей и предшественник У. Тиндела Дж. Виклиф:

«Верующий должен пользоваться следующим правилом: если он здраво понимает Священное Писание, тем он хвалит Бога, если он что-то не понимает, пусть трудится ради правильного понимания и доискивается буквального смысла, пусть всячески остережется вкладывать в Писание такой смысл, который в нем не возжег Святой Дух. Такой интерпретатор, согласно Иерониму, есть еретик, и он еще хуже, чем тот, который богохульствует, притворяясь, что придает Священному Писанию смысл, который сам он для себя считает непознаваемым»[834].

И Виклиф, и Тиндел без должного пиетета относились к авторитетам средневековой схоластической философии, полагая, что их комментарии и логические ухищрения ведут только к ошибочным, неверным выводам. В сочинениях Тиндела практически отсутствует ссылки на видных религиозных мыслителей, отцов церкви, его список цитирования весьма скуден. Тем не менее, сам реформатор достаточно часто прибегал к методам своих оппонентов, что особенно хорошо видно на примере использования им аллегорической интерпретации библейских сюжетов[835]. В своих религиозно-философских построениях, он часто отмечал, что аллегория — это хорошая подсказка для разъяснения каких-то вопросов, например, повиновения детей родителям, поскольку первым следует объяснять что-либо не на пустых словах, а прибегая к сравнениям с материальными вещами[836]. В таком случае аллегорическое истолкование библейских сюжетов помогает выявлять их основное, нравственное содержание. Здесь Тиндел, скорее, напоминает не своих коллег-реформаторов, а всё того же Фому Аквинского, который писал, что «в природе человеческой устроено так, что человек постигает умозрительные истины через чувственные вещи, поскольку источником наших познаний является чувственность. Потому-то в Святом Писании духовные истины преподаются через уподобление их материальным вещам»[837]. Понимая, что аллегория как литературный прием вполне художественна и допустима, Тиндел все же настойчиво искал способ, позволяющий буквальному смыслу превалировать над аллегорическим, предлагая читателю наиболее действенный метод постижения евангельской истины без привлечения вспомогательного текста.

Как замечают А. Ричардсон и А.М. О’Доннелл[838], Тиндел довольно часто прибегал к аллегории, но заботясь о сохранении исторического смысла перевода, делал это осторожно, не нарушая сущности священных текстов. Реформатор много раз предупреждает своего читателя о том, что «не следует быть ослепленным ложными аллегориями»[839]. Воспитанный в лоне средневековой схоластической системы, Тиндел не мог преодолеть явного противоречия: с одной стороны, он постоянно утверждает, что буквальный смысл важнее для правильного понимания, а с другой, — не отвергает аллегорическую интерпретацию. Хорошим доказательством амбивалентности его рассуждений по данной проблеме являются слова из вводной части к переводу книги Левит:

«Остерегайтесь аллегорий, т. к. нет более красивой и способной обмануть вещи, чем аллегория, и более тонкой и ядовитой вещи, чтобы убедить в ложном вопросе, чем аллегория. И наоборот, не имеется лучшей, более неистовой и могущественной вещи, чтобы заставить человека что-либо понять, чем аллегория. Последняя быстрее, чем пустые слова, влетающие из уха в ухо, делает человека находчивым и мудрым»[840]”.

Подобная противоречивость связана, на наш взгляд, с тем, что реформатор все время находился в поиске, терпеливо стараясь отыскать наиболее правильный и безопасный метод для толкования Священного Писания; он не раз отмечал, что христианин может лишь тогда использовать аллегорию, когда имеет в сердце Христа и встал на путь духовного обновления[841]. Кроме того, реформатор явно не хотел прибегать к крайностям, его рассуждения, возможно, совпали бы с таковыми современного евангелического исследователя Б. Рамма, который находит существенную разницу между терминами «буквальный» и «буквализм», последний из которых сродни «буквоедству». По мнению автора, «буквальное, или филологическое истолкование не оценивает литературную сторону текста полностью. Но буквальная экзегеза должна всегда служить отправной точкой, как в библейской, так и во внебиблейской литературе. Американский евангелический автор Ганс Ларонделл, поднимающий в своих работах те же проблемы, отмечает, что «буквальное» истолкование Писания занимает независимое положение между крайними позициями буквализма и аллегории. Б. Рамм называет буквальный метод «историко-грамматическим», или «филологическим» методом, который нацелен на одну лишь экзегезу, на «раскрытие изначального значения и смысла текста» в свете той ситуации, в которой он был написан; но не включает в себя область применения и исполнения содержания текста[842].

Уильям Тиндел не только перевел Библию и являлся талантливым экзегетом, но и считал эту