Уильям Тиндел. Слово, церковь и государство в раннем английском протестантизме - Татьяна Георгиевна Чугунова

Сохранилась и католическая интерпретация слова πρεσβύτερος; как «священник», а не «старейшина». Однако закрепились предложенные реформатором «любовь» и «раскаяние». Такой компромисс, прежде всего, связан с умеренным характером английской Реформации. Англиканская церковь, как известно, заняла промежуточное положение между католической и протестантской, она сохранила от католицизма епископат и церковную иерархию, богослужение и некоторые обряды, но приняла протестантское оправдание верой и признала только два таинства — крещение и евхаристию.

§ 3. Буквальное vs аллегорическое:

У. Тиндел об интерпретации библейских текстов

Все Писание богодухновенно и полезно для научения, для обличения, для исправления, для наставления в праведности.

(2 Тим., 3:16)

Большое внимание в своих трудах Уильям Тиндел уделял проблеме использования аллегории в толковании Священного Писания. Термин «аллегория» (греч. ’αλληγορία — иносказательная речь) происходит от глагола ’αλληγορέω) (’άλλος — другой, ’αγορεύω — говорю), означающего «говорить иное», т. е. не то, что слова буквально обозначают[798]. Аллегория — это одна из форм иносказания, в которой конкретный образ используется для выражения отвлеченного понятия или суждения[799]. Ориентированная на передачу скрытого смысла высказывания, аллегория использовалась в античной, средневековой культурах, а также в эпоху барокко и классицизма. Широкое распространение аллегорическое понимание искусства (прежде всего, литературы, живописи) получило в Средние века. «Аллегоризм проникает не только в искусство, он пронизывает собой все эстетическое сознание средневековья», — совершенно справедливо отмечают исследователи А.Ф. Лосев и В.П. Шестаков[800]. Временем подлинного расцвета аллегорического жанра в изобразительном искусстве и литературе стало, как замечает Н.О. Веденеева, шестнадцатое столетие[801]. Отмечая данный факт, автор, тем не менее, не останавливает своего внимания на такой важной, на наш взгляд, функции аллегории, как средстве популяризации христианской морали, особом художественном приеме толкования библейских сюжетов.

Как в эпоху Реформации, так и в период раннего и развитого Средневековья, богословы обращались к аллегории как к средству, необходимому для более доступного понимания христианских догм. Отцы церкви пытались проникнуть в существо аллегорической образности текстов Библии. С.С. Аванесов высказывает мысль, что «для аллегорической экзегетики Писания в период ее оформления и закрепления (II–IV вв.) существенной предпосылкой явилась идея, что герменевтическим контекстом Библии является гипотетическая общечеловеческая культура, квинтэссенцией которой признавалась тогдашняя эллинская философия. Отсюда тотальная «аллегоризация» Писания и предельное нивелирование его исторического и буквального (конкретного) смыслов. Такая акцентация общечеловеческого в ущерб историческому может быть объяснена именно историческими обстоятельствами начального этапа развития христианской теологии и ее преимущественно апологетическими (на этом этапе) задачами»[802].

Аллегорическое понимание библейских сюжетов было характерно не только для патристики, оно также нашло отражение в схоластической философии. «Интерес к аллегории как к иному, отличному от формально-логического, хотя и связанному с ним, способу мышления и изображения мира, интерес к персонифицированным абстракциям выразился в деятельности философских школ XII в., в частности Шартрской школы», — утверждает исследователь М.К. Попова[803].

У. Тиндел, как и многие протестантские реформаторы (среди которых и почитаемый им М. Лютер[804]), критиковал схоластическую экзегетическую традицию, основывающуюся на аллегорическом толковании библейских текстов, считая, что такой подход может привести к заблуждениям и грубейшим ошибкам:

«Даже если вам кажется, что они противоречат Писанию, они ответят, что вы не понимаете его <…> Даже если они будут утверждать, что Христос не воскрес, а Писание свидетельствует, что Он воскрес, то тут нет противоречия (скажут они), если только разобраться с умом. Вы должны поверить, как говорят они, что есть еще одно значение в Писании, аллегорическое, но что человеку не дано понять его, поэтому он должен верить, что это и есть истина» [805].

Сосредоточив основное внимание на понятиях, теологи-схоласты, по мнению Тиндела, создали целую систему их различений и определений, с помощью которых пытались толковать Священное Писание. Во введении к переводу Пятикнижия Моисея реформатор критикует их метод пустого словопрения: «Презирайте их пристрастие к философским рассуждениям и мирским сравнениям»[806]. Эстетика Ренессанса, по мнению уже упомянутых А.Ф. Лосева и В.П. Шестакова, «выступила с резкой критикой средневекового понимания искусства как “чувственной завесы”, “полезного обмана”, “сладостной приправы” и противопоставила убеждение в том, что искусство является адекватной формой отражения истины»[807]. Характерна в связи с этим позиция Тиндела, который в трактате «Притча о нечестивой Маммоне» подчеркивал адекватность Священного Писания:

«Много было лжепророков и лжеучителей, что отвращали народ от истинной веры. Отчасти это были последователи Аристотеля и прочих языческих философов, отчасти враги Писания перетолковывали его с точностью до прямо противоположного, тогда как я хочу восстановить в Писании тот смысл, который туда закладывался изначально»[808].

Английский реформатор считал, что аллегория всегда являлась камнем преткновения для схоластов. Предшественник Тиндела, первый переводчик полной Библии на английский язык Дж. Виклиф, в своих многочисленных работах тоже останавливал внимание на этом сложной и противоречивой проблеме.

«Нет ничего такого в Священном Писании, — отмечал оксфордский теолог, — о чем бы сам еретик понял, что это зловеще, и тогда он ничего не подчинит своему суждению; наибольшая ошибка в его разумении происходит от гордыни и глупого предубеждения в превосходстве собственной логики, в то время как логика от Писания правильнейшая, точнейшая и наиболее используемая. Она же тянет под себя правила всякого светского мастерства, словно госпожа, и не обязана подчиняться изобретенным людьми канонам, но превосходит их истинностью речений, формой слов и логикой», — писал евангелический доктор[809].

Ряд исследователей (М. Андерсон[810], М. Барнет[811], П. Аукси[812], Р. Пайнеас[813]) единодушно отмечает, что для реформатора важен только буквальный смысл, поэтому Тиндел настаивал, чтобы никакой аспект религиозной доктрины не был установлен на основе аллегорической интерпретации. Нельзя согласиться со столь категоричными утверждениями. В «Боговдохновенном и плодотворном трактате» можно обнаружить обратные эту тезису рассуждения реформатора:

«Многие вещи в Библии имеют аллегорическое значение, так что порой непонятно, что имеется в виду, покуда предреченное событие не произойдет. Распятый медный змей из Чисел, 21 оказывается был прообразом распятия Христа. Почему так? Если бы люди знали, что будет заранее, то они могли бы помешать исполнению Божьего замысла, а если смысл старого пророчества становится ясным, когда все уже совершилось — это служит только славе Божией»[814].

Цитируемый пассаж из сочинения реформатора напоминает слова Эразма, сказанные гуманистом в «Диатрибе о свободе воли»: «Если бы в Писании не было никакого тумана, то зачем нужно было пророчествовать в апостольские времена?»[815]. Тиндел отмечал, что Христос зам себя назвал