Идущие - Абай Тынибеков

затем перевёл взгляд на горы, что величаво простирались впереди, искрясь серебристыми вершинами, вновь навесил на плечо лямку большого мешка, крепко ухватился за поднятый посох и встал.

Понимая, что пора продолжить путь, мальчик вскочил на ноги.

Неразумное дитя и умудрённый жизнью старец, разница в возрасте между которыми была чуть больше половины целого века, шли третьи сутки по прогретой первыми летними днями долине в сторону гор и, дойдя к полудню до их подножий, углубились в лесную чащу. По узкой извилистой звериной тропе вошли они в одно из заросших зеленью прохладных ущелий и, несмотря на усталость, долго ещё продвигались по нему, поднимаясь всё выше и выше, пока не добрались до участка, где деревья поредели и расступились, уступив место густому высокому кустарнику.

Оказавшись под ветвями последнего дерева и не выходя из тени под тёплые и яркие лучи светила, старик остановился, приставил ко лбу козырьком широкую ладонь, взглянул наверх, повёл взором по округе, затем посмотрел на мальчика, стоявшего сбоку от него, и опустил большой мешок на землю. Для мальчика это означало только одно: они наконец добрались до нужного места и теперь будут отдыхать. Радостно сдёрнув свой треух, он подкинул и поймал его, заткнул за пазуху и погладил маленькими ладошками бритую головку, потрогав три косички, что свисали от висков и макушки.

Вскоре под сенью низкой пышной кроны старого дерева с толстым витым изогнутым стволом, покрытым растрескавшейся корой, запылал небольшой костёр. Старик снял плащ, под которым была длинная безрукавка из тонко выделанной овчины, снял и её, оставшись в просторной холщовой рубашке, перетянутой на поясе широким кожаным ремнём. Сбоку на поясе висел огромный нож в полуножнах из дерева, старик вытащил его и, отойдя к кустам, стал вырубать длинные прутья, отбрасывая их в сторону. Мальчик подобрал одежду и отнёс её к костру, затем принялся подтаскивать туда же прутья.

Прошло какое-то время, и возле огня был сооружён добротный пирамидальный шалаш: цельный каркас его вместе с низом старик сплёл из гибких прутьев, поверх них плотно уложил ветки и натянул кожаный полог, который всегда и везде носил с собой в большом мешке, где помимо него имелось множество других вещей, нужных в дальней дороге. Набросав в жилище свежесорванной травы и постелив поверх неё свой плащ, старик взял казанок и стал спускаться по склону, пробираясь среди деревьев, придерживаясь за стволы, дабы не поскользнуться и не упасть. По пути он останавливался, осматривал кроны, подтягивал сухие сучья и ветви, ломал и срубал их и оставлял на земле. Мальчик тем временем скинул сапожки и куртку, сшитую мехом внутрь из толстой мягкой овечьей шкуры, забрался в шалаш, скомкал дедушкину безрукавку и, подложив её себе под голову, улёгся, свернувшись клубком.

Прозрачная, как слеза, речушка несла чистейшие воды по мелкому руслу, что тянулось по самому дну ущелья, часто перекатываясь тонкой пеленой через небольшие гладкие камни, иногда дробясь о валуны, при этом журчала громче обычного, словно проявляя недовольство возникшими на пути препятствиями.

Выбрав удобное место, старик встал на колени перед водой, засучил рукава по самые локти, наклонился и опустил руки в поток, наслаждаясь мягким движением прохладной влаги, затем набрал её в ладони и надолго приложил к лицу, с удовольствием пофыркивая и кряхтя. Утолив жажду, он сел удобнее и стянул с ног тяжёлые сапоги с длинными, выше колен, голенищами, после чего снял головной убор, обнажив лысую голову, перетянутую холщовой лентой, подвернул повыше кожаные штанины и откинулся на спину, устало прикрыв веки и опустив в воду вытянутые ноги с огромными мозолистыми ступнями.

Недолгий день завершался, как всегда, плавно, мягко и тихо. Светило уже закатилось за горные вершины, оставив на потускневшем небосводе последние обрывки огненных отблесков. По множественным изломам и расщелинам скалистых склонов, словно нити гигантской паутины, поползли тени, подбираясь к заросшему днищу ущелья, наполняя его теменью, свежестью и холодком.

Стянув с себя рубашку, старик вошёл в воду, обмыл жилистый торс, плечи и голову, тщательно расчесал мокрыми пальцами бороду и усы, повязал на голову ленту, сначала сполоснув и выжав её. Затем, напившись с ладоней, старик оделся, наполнил казанок и направился обратно, подбирая на ходу приготовленные сучья и ветки.

Костёр тихо потрескивал, изредка отбрасывая пучки ярких искр. Опустив возле огня казанок и принесённый хворост, старик в несколько приёмов принёс оставленный им валежник, затем взял мешок и присел на камень. Из развязанного мешка он вытащил завёрнутый в ткань длинный предмет, положил под ноги и размотал его: это была сложенная тренога, изготовленная из железных заострённых штырей, соединённых с одного конца несколькими кольцами. На срединном большом кольце имелся крюк. Установив треногу над костром и подвесив на неё казанок с водой, старик накрыл его тяжёлой железной крышкой с двумя удобными ручками-скобами, а после подошёл к дереву, взял посох, вернулся и вновь опустился на место.

Скоро вся округа окончательно наполнилась ночью.

* * *

– Дедушка, я так хорошо выспался. Как вкусно пахнет! А где ты набрал воды? – выбравшись из шалаша, потянувшись и подойдя к сидящему у костра старику, говорил мальчик.

– Доброе утро, мальчик. Я рад, что ты отдохнул. Разденься, спустись вон там к реке, оправься и помойся, – низким, густым, грудным голосом произнёс старик и показал рукой. – Пробегись туда и обратно.

Мальчик быстро скинул рубашку и в одних штанах помчался в указанном направлении. Проводив его взглядом, старик потянулся к кипящему казанку, сдвинул крышку и помешал содержимое обструганной веточкой, затем подтянул к себе мешок, вытащил из него аккуратно сложенный большой отрез холщовой ткани и положил его на колени.

Вернувшийся мальчик был мокрым и запыхавшимся, но при этом сиял улыбкой.

– А теперь хорошенько оботрись, да не жалей кожу, – старик протянул ткань.

Исполнив всё в точности, раскрасневшийся мальчик оделся и присел к огню, напротив старика, готовясь вкусить еду. Отваренный кусок копчёного мяса и горячий бульон были очень кстати для изрядно проголодавшихся путников.

– Ну как, наелся? – видя, что мальчик уже не проявляет интереса к пище, спросил старик.

– Да, дедушка, я сыт, – вытирая рот, ответил тот.

– Как ты себя ощущаешь? – спокойно посмотрев ему в глаза, задал вопрос старик.

– А что это – ощущать? – мальчик недоумённо пожал плечами.

– Внутри тебя, вот здесь, – старик прижал ладонь к своей груди, – находится сердце. В нём рождаются ощущения. Скажи, почему ты дул на мясо, прежде чем откусить?

– Чтобы не обжечь рот. Оно ведь горячее.

– Что будет, если ты обожжёшься?

– Мне будет больно.

– А если ты порежешь палец, что будет?

– Тоже будет больно!