Дневники голодной акулы - Стивен Холл

— Да будет свет, — сказал я, тяжело опуская рюкзак на пол.

Мой голос отозвался резким эхом, как хлопок в ладоши в пустой комнате. В воздухе стоял сухой заводской запах.

Скаут прислонялась к стене чуть дальше по коридору, а вокруг нее в беспорядке были расставлены ноутбук Никто, Иэн в своем контейнере, сумка с едой и, как я заметил, еще один рюкзак. Она ждала, чтобы я одолел лестницу, а когда мне это удалось, опустилась на колени, открыла рюкзак и принялась в нем рыться.

— Это коридор номер четыре доступа к системе электроснабжения, — сообщила она. — Добро пожаловать во внепространство.

— А это что? — спросил я, имея в виду рюкзак.

Скаут вытащила из него два тугих свертка и потрясла ими — они развернулись в синюю спецовку и камуфляжные штаны.

— Мое барахло, — отозвалась она. — Как раз там, где я его оставила.

Скаут разложила вещи на рюкзаке, потом принялась возиться с кожаным ремнем, узлом завязанным вокруг ее талии. Ботинки она сняла еще раньше, и, когда мои чересчур большие для нее брюки упали, открывая ее бледные ноги, она через них переступила.

— Ты же не думал, что я собираюсь, — она стянула через голову мою футболку, — провести ближайшую пару дней, расхаживая в твоих шмотках?

Она сгребла в охапку мои брюки и футболку и бросила их мне.

Я поймал их и прижал к груди.

Скаут неожиданно предстала в одном только лифчике, знававшем лучшие дни, и, как я осознал, в моих темно-синих «семейных» трусах. Стоя вот так в этом коридоре, она выглядела… да что там, она выглядела восхитительно. Бледная и совершенная: совершенная своей реальностью. Ее длинная шея, ключицы, маленькая грудь — словно у мраморной статуи, ее слишком худые ребра, крепкие мускулы, перекатывавшиеся под белой кожей, руки, ноги, поворот ее талии, мои трусы, спускающиеся по ее бедрам, пояс, охватывающий ее живот, — все это было завораживающе реально. Ниже свободно висящего, пустого переда трусов, снабженного пуговками, материя натягивалась выпирающей буквой «V» и исчезала меж ее ног.

Я отвернулся, пытаясь заставить уняться, угаснуть, отступить то глухое пульсирование, что поднялось у меня в грудной клетке и в глубинах горла, но оно не поддавалось. Электрическая близость, желание — мое тело содрогалось из-за всего этого, равно как из-за невнятного ужаса происходящего. Глядя в пустой бетонный коридор и слыша звуки, производимые позади меня Скаут, я боялся, что не глядеть на нее может оказаться хуже, чем просто смотреть как ни в чем не бывало. Отвернувшись, не выдавал ли я свои мысли о чем-то неловком, ребяческом и дурном, присутствовавшем во мне, о чем-то таком, чего в ее сознании, ясное дело, не было и в помине? Тщетно пытаясь напустить на лицо безразличное, незаинтересованное выражение, я повернулся в ее сторону.

Еще раз встряхнув свои камуфляжные штаны, прежде чем продеть в них ноги, Скаут, казалось, совершенно не беспокоилась о том, смотрю я на нее или нет, пока она переодевается. В этом присутствовала мощная женская уверенность. Передо мной стояла девушка — женщина, — которая могла переделать мир, как ей только заблагорассудится. В жизни не видел ничего столь же неотразимого.

И после всего этого я нерешительно и глупо промямлил:

— На тебе мои трусы.

Скаут улыбнулась, оторвавшись от возни со шнурками.

— А ты не часто с девушками встречался, правда, Эрик?

Потом она поднялась на ноги и накинула на плечи свою армейскую куртку.

— Прости, — сказал я, смущенный, застигнутый врасплох, заметив, что по-прежнему прижимаю к груди свою скомканную одежду.

— Эй, — она вскинула брови, — это шутка. Я просто тебя дразню.

Я кивнул. Она проявляла тактичность, и из-за этого я почувствовал себя еще глупее, чем прежде.

Скаут бросила сумку с едой в свой рюкзак, после чего стала прилаживать к задней его стороне ноутбук Никто. В горловину своего рюкзака я втиснул одежду, которая прежде была на Скаут, потом надел его на плечи и взял ящик с Иэном, подняв его, чтобы посмотреть, как он там. Мне предстала самодовольная рыжая морда с парой сонных глаз.

— Ты тоже мог бы придержать язычок, — прошептал я ему одними губами.

Около двух часов шагали мы по коридору номер четыре доступа к системе электроснабжения. Поднявшись по одной из лесенок, оказались в помещении, похожем на заброшенный склад, затем прошли по мостику и спустились в более узкий туннель с мерцающими лампами. Мы говорили о пустяках: Скаут задавала множество вопросов о музыке, о группах, которые по-прежнему оставались вместе или распались, и о телевидении, главным образом о том, у кого и с кем из героев мыльных опер был секс, кто из них был одурачен/убит. О кое-ком из персонажей, о которых она у меня спрашивала, мне даже не приходилось и слышать, и я гадал, сколько же времени она провела вдали от мира в тишине внепространства. Мы обменивались шутками, входя в следующий ритм: а) собственная шутка любого из нас намного смешнее, чем на самом деле, и б) шутка другого настолько неудачна, что в это трудно поверить. После одного из моих словесных выпадов Скаут внезапно остановилась, застыв под мерцающими лампами.

— По-твоему это смешно? — проговорила она, глядя на меня так, как аудитория смотрит на самых отмороженных гостей шоу Джерри Спрингера.[28]

— Ты просто обыватель, — сказал я с улыбкой, продолжая идти вперед.

Помню, что за мысль пришла мне тогда в голову — даже не мысль, а сильное и горячее, до мозга костей пронизывающее наслаждение: вот что такое жизнь! Но тут же возникло чувство: людовициан не дремлет…

Дни под землей складываются из показаний стрелок на циферблате наручных часов. Это часы, тикая, позволяли позднему утру перетекать в полдень, а тому — склоняться к вечеру, меж тем как мы шагали по туннелям, поднимались и спускались по лестницам, высвечивая своими фонарями широкие однообразные помещения с низкими потолками, пролагая себе путь среди старых газет, пустых жестянок, брошенной ветоши. Помещения и пространства появлялись и исчезали. Мы миновали коридоры обслуживания, спуски доступа, водостоки, подвал старой фабрики, где лучи наших фонарей обнаруживали заржавленные цапфы больших швейных и прядильных машин, которые отбрасывали тени юрского периода на старую кирпичную кладку, пока мы проходили мимо — история опускается на дно, — а затем шагали дальше через подземные автостоянки, заброшенные архивы, подвалы и хранилища. Мы протискивались сквозь узкие щели, вскарабкивались на груды щебня, спускались в бетонные лестничные колодцы, помеченные надписями «Только для обслуживающего персонала», к самым основаниям покинутых зданий.