Дневники голодной акулы - Стивен Холл

Кот Иэн спал на подушке рядом с ней, мурлыча. На его морде красовалась широкая и круглая счастливая улыбка — видимо, он наслаждался сном о том, как глупо заставил меня выглядеть.

Телевизор был оставлен включенным, показывали какое-то незнакомое мне третьесортное «мыло». Я его выключил и развернул спальник в изножье кровати. Было еще рано, но я слишком устал. Щелкнув выключателем, я стянул с себя тужурку с капюшоном и шорты, затем улегся. Хорошо было чувствовать, что ты не один, что ты в команде, в этом единении троих, отдыхающих вместе, чтобы приготовиться к завтрашнему дню, к чему-то новому, что произойдет, — к приключению. Может быть.

Скаут снова заворочалась, из-под одеяла высунулась ее ступня и повисла над краем кровати. Я лежал, глядя на ее ступню и смутно думая о том, как она мала по сравнению с моей и как забавно выглядят ступни вообще. Когда мои глаза привыкли к темноте, я кое-что заметил. И даже сел, чтобы убедиться, что вижу именно то, что вижу. Это не было ни игрой теней, ни грязью, налипшей с пола, ни чем-то еще. Я чувствовал, как колотится пульс у меня в голове.

На большом пальце у Скаут был вытатуирован смайлик.

Часть третья

То, что мы видим перед собой, — это только небольшая часть мира. Все по привычке думают: «Вот он, наш мир!» А на самом деле все совсем не так. Настоящий мир — в глубине, окруженный мраком, и там хозяйничают такие вот медузы и им подобные существа.

Харуки Мураками «Хроники заводной птицы» (Перевод И. Логачева, С. Логачева)

18

Гип, гип, йа, йа, йей, йей, йей, йей!

— Давай-давай, просыпайся.

Мне снились пляжи. Желтый песок, ряды белых зонтиков, аквамариновое, прозрачное как стекло море и огромное безоблачное небо. Сон, навеянный «Фрагментом о лампе», впервые, может быть, за несколько недель. Я бежал через буруны в вечерней прохладе, я видел, как на серые волны отбрасывают цветные полосы фонари прибрежных таверн. Сон уже распадался на части, его яркие шелковые нити расплетались в туманные эмоции, цветные облачка чувств разгонялись пробуждающимся сознанием. Со снами из «Фрагмента» всегда так: к тому времени, как я полностью просыпаюсь, их нет.

Я прищурился, глядя на электрическую лампу.

— Который час?

Откуда-то донесся голос Скаут:

— Тебе лучше не знать.

Я застонал и перевернулся, но удобнее мне не стало — в голове у меня зудело нечто безотлагательное. Во сне оно очевидным не было — больше походило на неопределенную тяжесть камня, спрятанного и позабытого на дне рюкзака. Теперь мой наполовину проснувшийся разум шарил в его поисках. Может быть, это что-то постороннее? Сумевшее выскользнуть из сна более цельным, чем обычно? Может быть, отчасти; краски соответствовали тем, которые я еще смутно ощущал тающими на задворках сознания, но в нем также присутствовала стойкая масса вещей из реального мира. Стало быть, это вещи двойственные, нечто такое, что я взял с собою в сон, а затем извлек обратно. Я еще раз пошарил у себя в голове и вдруг, потрясенный, вспомнил.

Я сел.

— У тебя на большом пальце ноги есть татуировка.

— Доброе утро, — сказала Скаут. — Да, есть.

Она снова была в моих чрезмерно больших одеждах, свернув свои собственные, грязные, в жгуты, которые легко можно было упаковать.

Я поднял руку, защищая глаза от света. Мой сонный внутренний уровень духа пытался настроиться на вызов яви.

— Давно она у тебя?

— Татуировка?

— Да.

Она посмотрела на меня, то ли решая, стоит ли отвечать, то ли просто недоумевая, почему меня это интересует.

— Обычно первым делом спрашивают: зачем нужна татуировка там, где ее никто не видит?

— Нет, это-то мне понятно, — сказал я, щурясь. — Чтобы было забавно, когда на этот палец повесят бирку в морге, правильно?

Она улыбнулась про себя, складывая в кучу свои свернутые одежды.

— У тебя найдется какой-нибудь пакет для этого?

Я сказал, что пара пакетов есть в рюкзаке, и она, роясь там, спросила, почему меня так занимает ее татуировка. Что на это ответить, я и вправду не знал.

— Просто мне это кое-кого напомнило, — сказал я наконец.

Она неопределенно кивнула, словно на самом деле не слушала или не желала выслушивать длинный и запутанный рассказ о моем прошлом. Я улыбнулся такому предположению: уж об этом ей тревожиться не стоило.

— Так зачем ты ее сделала?

— Всегда любила черный юмор.

— Ты? — сказал я. — Вот уж не поверю.

Она обернулась и снова продемонстрировала силу своего взгляда. Я понял, что разговор окончен. После чего пару минут просидел молча, давая себе полностью прийти в себя и рассеянно-пристально, как это бывает очень ранним утром, глядя на Скаут, которая нашла пакет для своей одежды, а потом всю ее в него уложила. Покончив с этим, она взяла с края кровати кожаную сумку мистера Никто и передала ее мне.

— Это зачем?

— Ты спрашивал, кем он был, — ответила она. — Открой вот это боковое отделение и все оттуда вытряхни.

Я впервые как следует рассмотрел эту сумку. Она была дорогой, хорошей выделки, со множеством карманов и отделений. Основное пространство разделялось на две части, одна из которых была пуста, если не считать нескольких черных пластмассовых обломков диктофона, а другая — застегнута на большую медную молнию.

— Приступай, — сказала она, усаживаясь на кровать и наблюдая.

Я открыл молнию и вытряс содержимое на спальник прямо перед собой. Дюжины маленьких прозрачных пластиковых пузырьков посыпались поверх моих ног. Их кучка все росла, издавая звук погремушки. Некоторые закатывались под кровать, другие устремлялись в центр комнаты. Я взял один из них наугад и прочел этикетку:

— «Сосредоточенность. 5 мг».

Скаут подняла пару тех, что подкатились к ее ногам.

— «Логика», — сказала она. — А это вот «Чувство юмора».

— «Стиль», «Уверенность», «Дружеская улыбка», «Убедительность». — Когда я тревожил эту кучу, то внутри каждого пузырька вздрагивала бесцветная жидкость. — Что все это такое?

— Мистер Никто, — сказала Скаут.

Я посмотрел на нее.

— Да, это он. Это то, что управляло его телом вместо подлинной личности.

Пузырьки покоились у меня на коленях. Я еще раз запустил пальцы в эту груду, как можно осторожнее. Такое чувство, будто вскрываю труп. «Озабоченность», «Удивление», «Подозрительность», «Достоинство».

— И это он?

— Да, это он.

Я почувствовал себя маленьким и слабым.

— Он говорил мне, что это с ним сделал людовициан.

(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});