Человек без души - Игорь Борисенко

Всем тем, кто смотрел на их бой с земли, показалось, что солнце зашло за тучи. Нелисгар исчез, целиком погрузившись внутрь тела Геобола, а такие яркие и светлые доспехи последнего вдруг померкли, став темно-розовыми. Жуткие черные потеки двинулись по ним сверху вниз, от того места, куда вонзился вражеский клинок. Сотрясаясь и медленно крутясь вокруг своей оси, без единого звука Геобол накренился, соскользнул с лезвия Нелисгара и с оглушительным лязгом рухнул на землю. Густое облако пыли, подсвеченное снизу и сверху кровавым светом, накрыло место его падения…

ХОРОШИЙ СОВЕТ И СОМНИТЕЛЬНАЯ НАГРАДА

После смерти Геобола и пяти его чудовищ город не сопротивлялся. Воля защитников Холатырена была сломлена; они опускали руки, давая зарубить себя, бежали, тщетно надеясь спрятаться в домах. Победители как следует повеселились на запутанных узких улочках. Жители подвергались надругательствам и пыткам, кончавшимся, как правило, жестокими убийствами; дома их грабили полностью, вынося даже старые тряпки и драные ковры, на которых спали собаки. Те, кто не успевал ухватить кусок пожирнее, лезли в драку с более удачливыми товарищами. Некоторые, до того трусливые, чтобы добывать богатство грабежами, воровато обходили подчистую обобранные дома и набивали узлы кизяками. Множество домов горело, подожженные опьяненными победой и добычей кочевниками. Пожары постепенно разрастались, грозя в скором времени попросту уничтожить город. С затянутых дымом улиц через ворота и сделанный Дальвигом оползень выползали вереницы нагруженных тюками мародеров. Иные тащили за собой животных, главным образом коней и тощих овец, изредка встречались избитые и голые женщины, взятые в рабство.

На телегах со скрипучими колесами вывозили добро вождей и колдунов, доставшееся правителям победившей стороны. Телохранители стояли на ворохах одежд и мешках с имуществом, древками копий и угрозами отгоняя тех, кто в пылу грабежей осмеливался покуситься на долю вожаков…

Дальвиг с замотанной грязной тряпкой рукой добирался до лагеря в веренице тяжело нагруженных грабителей. И мысли, и ощущения, владевшие им, были отвратительны. Обожженная ладонь пылала и грызла руку, казалось, до самого плеча. Немилосердные и резкие, как выпад кинжала, приступы особо сильной боли отвечали на каждое мало-мальски неосторожное движение. Однако мрачные чувства и думы, поселившиеся в мозгу, причиняли едва ли меньшие страдания… В самые черные дни в далеком замке Беорн ему не было так плохо. Ужас при мысли о том, что он, Дальвиг, только что приложил руку к уничтожению города с тысячами жителей стаей диких зверообразных убийц и насильников, иссушал и лишал сил, как последняя стадия чумы. Разве таким виделся ему путь, что привел бы в конце концов к мести ненавистным Высоким, погубившим отца? Пока же Дальвиг оказался замешанным в равном по гнусности и несправедливости преступлении. Да что там равном! В Холатырене сегодня погибло гораздо больше людей, чем много лет назад в замке Кобоса. И остался ли здесь хоть кто-то, способный задуматься о мести? Вряд ли. Сквозь дымные пелены, ползшие из-за холмов и сливавшиеся с серым небом, в воспаленном мозгу вставали видения горящего замка Беорн, трупов знакомых и любимых людей. Сотрясаясь от боли, физической и душевной, всем телом, Дальвиг из последних сил сжимал зубы и заставлял себя переставлять ноги.

В лагерь он зашел с совершенно незнакомой стороны. Будто ощутив его нерешительность, перстень на пальце вдруг послал по кисти импульс ласкового тепла. Из топаза медленно вытек тонкий желтый луч, зазмеившийся между палатками. Невесело усмехнувшись, Дальвиг побрел за этой путеводной нитью. Может стоит идти побыстрее? Спрятаться от всего этого кошмара, от воспоминаний, от пьяных криков и огней, на каждом шагу взметавшихся в темнеющие небеса? Хорошо, должно быть, напиться до полного забытья и потом, очнувшись, убедить себя в том, что кошмарные воспоминания – всего лишь плоды больного воображения. Вот только чем здесь напиваться? Кислой бурдой, которую пьют кочевники? Нет, с нее Дальвига воротит. Возможно, он смог бы постараться и найти вина, но только в кармане нет денег.

Золотой луч окончился, не приведя Эт Кобоса ни к одному шатру. Оказывается, он вел его к Рголу! Измученные девушки с перекошенными от усталости лицами держали на плечах роскошные носилки, а волшебник, развалившись в своей любимой позе на кипе подушек, пальцем лениво закручивал кончик путеводного луча в спираль.

– Вот и ты! – негромко воскликнул князь, завидев бредущего между палатками Дальвига. – Опустите меня!

Носильщицы со всей возможной осторожностью опустили ложе Ргола на землю и застыли в жалких согбенных позах. Казалось, их взгляды, устремленные на Дальвига, наполняли слезы благодарности. Перстенек заворочался в подушках, чтобы оказаться в сидячем положении и устроиться поудобнее.

– Что-то ты не радостен, Сорген, – пробормотал он между делом, бросив на Эт Кобоса быстрый взгляд из-под пушистых ресниц. – Неужели ты не сделал шага вперед, к славе и деньгам?

– Нет, – холодно ответил Дальвиг. – Сегодня я не заработал ничего, кроме боли, усталости и презрения к тому, что совершил.

– Даже так? Боль… Так, значит, ты ранен? – Ргол вытянул шею, чтобы получше разглядеть спрятанную в обрывках грязных тряпок обожженную ладонь Дальвига. – Подойди ко мне.

Эт Кобос заколебался. Ему не хотелось видеть князя, не хотелось говорить с ним и тем более подходить. Однако бросать вызов такому могущественному магу на глазах его рабынь равносильно самоубийству… или же это вызовет очень большие неприятности. Склонив голову, Дальвиг подошел вплотную, сразу ощутив едкий запах пота, исходящий от носильщиц, и тонкий аромат духов, явно принадлежавший Рголу. Князь, как был, сидя на подушках, взял израненную руку Эт Кобоса в свою. Нежными быстрыми движениями он разбросал по сторонам тряпки, которые при его прикосновениях превращались в пыль, растворявшуюся в воздухе. Затем холодными пальцами князь провел по волдырям, налитым красным. Ощущения, посетившие Дальвига, не походили ни на что из того, что он испытывал ранее. Смесь отвращения, облегчения, боли и расслабления. Карие глаза Ргола пристально смотрели в глаза Дальвига, и на сей раз в них не было ни хитрости, ни затаенной угрозы, ни того липкого, гадкого блеска, что гнездились за густыми ресницами во время их первой встречи. В тот момент можно было поверить, что рядом оказался искусный лекарь, испытывающий к пациенту глубокую и бескорыстную приязнь, взявший на себя часть его страданий. Дальвиг чувствовал, что дрожит, и не мог вымолвить ни слова. На его лице отражались десятки огоньков, которые призрачно мигали, гуляя по многочисленным кольцам и перстням князя, а ладонь, сначала онемевшая, вдруг бросила все тело в жар, будто ее сунули в костер.