Нечаянные откровения - Борис Иванович Соколов

то есть на выходцах из самого верха и самого низа – это были граф Толстой и босяк Горький (Пешков). И оба они достигли всемирного признания, причём Горький обрёл его в возрасте тридцати с небольшим лет (к стыду нобелевского комитета, в своё время проигнорировавшего обоих, руководствуясь некими посторонними соображениями в выборе кандидатов на премию). Но в отличие от Толстого, фактически закрывшего своим творчеством эпоху золотого века, на долю Горького выпали трагические события, потрясшие Россию. И мало того, что ему пришлось вынести при жизни, – в лихие девяностые его, как и когда-то Пушкина, наглые, примитивные временщики из разных сфер пытались «сбросить с парохода современности».

А пережито было им немало.

И словно Бог при самом рождении вложил в этого ребёнка жажду добра и красоты. С этой жаждой он прошёл трудное детство, с этой жаждой он не расставался позже при вхождении во взрослую жизнь через бродяжничество по российским просторам, изрядно набивая себе шишки в прямом и переносном смысле при столкновении с «мерзостями жизни», которых на его пути хватало. И в своих скитаниях этот молодой парень, бродяга, двадцати с лишним лет, показывает себя недюженным философом и психологом. Встречающихся ему в странствиях людей он видит насквозь – и в этом без сомнения помогает ему, как он сам признаётся, «жадное любопытство» к жизни, к людям, неистребимое желание узнать, какие они и почему живут так, как живут.

Вот рассказ «Проходимец» (написан тридцатилетним). Он замечателен по силе изображения, по охвату жизненных реалий, по безошибочно обрисованной – и, можно сказать, осязаемой – атмосфере, царившей в империи в конце XIX-го века. И просто поражает способность автора удержать в памяти, не дать исчезнуть неисчислимым подробностям – бытовым и духовным – человеческого существования.

Пережитое не могло не подвергнуться более глубокому осмыслению: явилась пьеса «На дне», получившая всемирную известность. Позже, уже после революции, он вернулся к этой теме в рассказе «Сторож», в котором ярко показано, как после отмены крепостного права многие русские люди словно теряли почву под ногами, когда всё переворошилось в крестьянской среде и появились толпы выброшенных из жизни, оторванных от земли людей, ставших бродягами (тогда-то и появился этот термин – босячество; вот эту тёмную сторону русской жизни и открыл миру Горький). При чтении страшного в своей неприкрытой правде рассказа, в котором нет ни малейшей выдумки, отчётливо понимаешь, отчего Алексей Пешков взял себе псевдоним – Горький. Понятно и то, что он проникся верой: всю эту жизнь способна изменить только революция.

Опубликованные уже при новой власти практически в одно и то же время «Тихий дон» Шолохова, «Жизнь Клима Самгина» Горького, «Россия, кровью умытая» Весёлого, – составили богатейшую энциклопедию русской жизни начала ХХ-го века.

Роман Горького – грандиозный образ потерявшей равновесие, взбаламученной России; образ, пропущенный через судьбу и мучительные раздумья о д н о г о человека, странного персонажа, мещанина-интеллигента. «Жизнь Клима Самгина» – это такое толковище разнообразного люда, такое невообразимое множество лиц, характеров, такое столкновение всевозможных воззрений – просто изобилие, в котором, как в густом лесу, можно заблудиться. По форме это какой-то безостановочный – на сотни страниц даже без главок – непрерывный поток происшествий, живых картин, разговоров… Сплошь разговоров – да каких! Сочинить их невозможно, они скорее лишь результат невообразимой памяти, подпитываемой регулярными, сделанными в своё время, записями (недаром об Алёше Пешкове, ребёнке, сохранился отзыв его деда, заявившем, что память у того «лошадиная»).

Ярко и правдиво живописуя дореволюционную российскую жизнь, автор романа – хотя, может, и не стремился к этому – невольно весьма подробно показал, какая в сущности уже существовала демократия в империи, в которой… «царил» самодержец. Приметы её – демократии – были заметны повсюду: на улице, в театре, в ресторане, в суде, в досужих разговорах – и даже в атакованном экспроприаторами поезде! В нём после происшествия жандармский офицер и судейский чиновник в высшей степени интеллигентно и успокоительно разговаривают с пассажирами.

Нет сомнения: когда власть разнуздана – это отвратительно. Но разнузданная демократия ещё хуже – и вредна для России. Именно она в конце концов отрыгнулась революциями и хаосом.

В лихие времена Горький не позволял себе замкнуться на своём творчестве, хотя уже имел на это право. Ходасевич так сказал о нём: «Я не видел человека, который носил бы свою славу с бόльшим умением и благородством, чем Горький.» Черта, достойная аристократа! И это был не только знаменитый писатель. Это был неутомимый генератор творчества. Он активно вмешивался в жизнь, он касался всего.

Поистине, это был Человек (лишь в последние годы жизни потерявший духовное равновесие).

Буревестник, практически участник ещё первой революции 1905 года и впоследствии много сделавший для прихода большевиков к власти, – при их «воцарении» он пришёл в ужас от наступившего хаоса и творящегося произвола новых правителей. И, как говорится, не как-нибудь там из подпола, но на виду у всех, в столице, в газете «Новая жизнь» принялся своим острым пером сурово разить самогό Ленина, обвиняя его в непонимании всего, что творится со страной, с народом, то есть, другими словами, уличая человека, усевшегося на вершину власти, в дилетантизме.

Сделавшись невольным посредником, разрываясь на части в наступившем безвременьи, свой авторитет он использовал на защиту всех несчастных и гонимых, и всех, кто к нему обращался за помощью (этим, бывало, пользовались, увы, разного рода проходимцы). А уж для писателей он был всё равно что отец родной: он опекал их, помогал им всячески – и всё делалось им столь бескорыстно, столь естественно, что сам забывал о добре, им содеянном (так было и до отъезда в заграницу, и заграницей, и после возвращения). Близко знавший Горького Владислав Ходасевич писал в своих мемуарах:

«Он в особенности любил писателей молодых, начинающих: ему нравилась их надежда на будущее, их мечта о славе. Даже совсем плохих, заведомо безнадёжных он не обескураживал: разрушать какие бы то ни было иллюзии он считал кощунством.»

Ещё до революции при его содействии начали свой путь Бунин, Куприн, Зайцев, Шмелёв, а в советское время он дал дорогу Бабелю, Платонову и многим другим.

Человеческая доброта его не знала границ. В самой его питерской квартире обитало немало людей, существовавших за его счёт. Вот как характеризует Ходасевич обстановку, сопровождавшую Горького ежедневно в 1920 году:

«С раннего утра до позднего вечера в квартире шла толчея. К каждому её обитателю приходили люди. Самого Горького осаждали посетители – по делам “Дома Искусства”, “Дома Литераторов”, “Дома Учёных”, “Всемирной Литературы” (всё это были его детища и всем