Нечаянные откровения - Борис Иванович Соколов

страну по собственному желанию, столкновение с жестокой реальностью, в которой требовалось каждому выживать самостоятельно, да ещё – о чём они опять-таки не думали! – в чуждой и по языку, и по культуре среде, – обернулось катастрофой.

Задумаемся: что это такое – язык? Это воздух, которым мы привыкли дышать с детства. А тут вдруг вам как-то перекрывают дыхание – и дышать надо по-другому, и жить по-другому. И бодрствовать и спать по-другому, и другие видеть сны. На этой новой почве смешалось всё до такой степени, что и евреи вдруг почувствовали себя русскими. В поисках опоры несчастные парии на чужом «празднике жизни» цеплялись друг за друга в надежде хоть как-то преодолеть свалившуюся на них беду – мало кому удавалось не сломаться. А были они – эти попавшиеся на удочку молодые люди – почти сплошь интеллигенты, лишившиеся не такой уж и плохой жизни на родине. И вот вам такая картина: собираются на посиделки поэт, музыкант, спортсмен, тележурналист, кинооператор… И теперь с тоской и матерком удивляются сами себе. На что они рассчитывали, отправляясь в чужую страну? На какую жизнь?

Всё это и стало содержанием большого лимоновского повествования («Это я – Эдичка»), похожего на непрестанный вопль, перемежаемый злющим сумбурным бормотанием, да ещё грубо перенасыщенным матерщиной.

Предложили бы тебе, читатель, скажем, роман о высокой, нежной, преданной любви – историю, написанную языком… дворовой шпаны, не умеющей изъясняться без самого низкопробного мата… Как бы ты отнёсся к такой негодной попытке соединить несоединимое? Подобный, с позволения сказать, метод работает лишь в одну сторону: действующие лица на этом фоне становятся без преувеличения убогими, жалкими – от этого никуда не деться. И очень похоже на известную выходку этих самых «бешеных писек», отплясывавших канкан в православном храме.

Такое надругательство над самой сутью творчества да и, в конце концов, над самим собой стало возможным по одной причине: автор – человек пишущий, творческий – обнаружил с ужасом, что оставил родное отечество всего лишь для того, чтобы вляпаться в полное дерьмо. Этим «романом» Лимонов и в самом деле послал далеко всех и вся. И перечеркнул, подавил свою творческую манеру.

В своё время у меня не было никакого желания ознакомиться со скандальной публикацией. Теперь фигура этой непотопляемой, пережившей все мыслимые и немыслимые перипетии, личности заставила это сделать. Листать страницы упомянутого опуса – было тяжкий труд, и терпения хватило ненадолго.

Матерщина в быту случается с людьми, как правило, в состоянии неуравновешенном. С безумной «щедростью» брошенная в повествование – особенно в авторской речи – она рвёт на куски самую суть творения. От этого остаётся впечатление, будто, утоляя жажду, вместо воды хватанул уксуса. И при чтении на первый план, затемняя происходящее, без спросу вылезает… неуравновешенность автора.

Юпитер! Ты гневаешься? Значит – ты неправ. А если гневаться ещё и низко, похабно – неправота вдвойне.

Беспросветное отчаянье, усиленное уходом любимой жены, в которое погрузился Эдичка, принудило его совершать невообразимые вещи. И все пространные излияния и жалобы о переживаемых муках не стόят гроша. Как вообще тут может быть произнесено высокое слово – которое несёт в себе огромное содержание – любовь, когда страстно любимая Елена представлена обыкновенной механической куклой – этаким станком для известного употребления. Да и сам Эдичка далеко ли от этого ушёл в своём перманентном состоянии маниакального психоза? Какая тут любовь? Тут всего лишь жажда утолять свою похоть, жажда совокупляться с кем угодно. И что может получить читатель от грязных картин потери человеческого облика и погружения в трясину ниже животного состояния? О педерастических помрачениях и говорить не хочется.

Однако тут же нашёлся кто-то, поспешивший ухватиться за жареное, сулящее сенсацию и, разумеется, деньги. Можно себе представить, как повлияла эта взорвавшаяся «бомба» в России на адептов постмодерна, давно мечтавших о чём-то подобном, – на всех этих сорокиных и им подобных… Ура! Теперь нет никаких тормозов – теперь в с ё можно!

Может быть, тогдашняя публикация спасла-таки автора от неизбежного конца – самоубийства. А тут ещё случилось то, во что он и сам не верил: с перестройкой появилась возможность без проблем вернуться в страну, из которой когда-то уехал. И это случилось: с радостью от того, что теперь страдания позади, он вернулся! И вдруг… встретился как раз со всем тем, от чего он теперь бежал из «свободного мира»!

Возмущению не было границ – он принялся делать то, за что Россия – уже либеральная – не только стала обзывать бедного Лимонова «красно-коричневым», но и без колебаний устраивать ему отсидку.

Круг замкнулся.

10.03

Мне всегда по душе была сдержанность. Неумеренное восхваление чего-то или кого-то – особенно в присутствии восхваляемого – коробило, претило мне, вызывало отторжение. Всегда – и по отношению к себе тоже. Для меня наиболее приемлемая похвала человеку, например, во время обсуждения чего-то, заключена не в неуместном здесь обращении к личным качествам собеседника, а в этих совсем простых словах: «Я с вами согласен.» И только.

И до чего же неловко становится, до чего неприятными оказываются комплименты, расточаемые Соловьёвым отнюдь не женщинам, но, как говорится, в лицо мужикам – пусть даже и достойным. Это всё же как-то не по-мужски.

Лучше всего о подобных вещах сказано Хемингуэем, вспоминавшим свою парижскую молодость и тогдашнее знакомство со Скоттом Фицджеральдом:

«Скотт говорил не умолкая, и так как его слова сильно меня смущали – он говорил только о моих произведениях и называл их гениальными, – я вместо того, чтобы слушать, внимательно его разглядывал. У нас тогда считалось постыдным, если тебя хвалили в глаза.»

Да, впрочем, и нам далеко ходить не надо – вот ведь, например, Горький однажды с раздражением остановил хвалебные в его адрес речи: «Что я вам, балерина?»

16.03

Существует у нас, скажем так, некий сорт писателей, пользующихся в своём творчестве нехитрым приёмом: того, что изображаю на бумаге, – пусть не было, но… могло бы быть. И вот с этим самым «могло бы быть» недалёкие авторы творят порой такую чудовищную гиль, которая по существу становится дурной фантастикой, то есть и к истинной фантастике отношения не имеющей.

В наше весёлое время подобных авторов, помешанных на примитивно понятой амбивалентности и прочих чудесах, развелось число немыслимое.

Потому и люблю я Чехова – этого «последнего могикана» классической традиции, в которой неизменно присутствует неразрывная связь с реальной жизнью. И не откажу себе в удовольствии лишний раз повторить: великая русская литература – это наша библия. Это она помогает нам видеть