Нечаянные откровения - Борис Иванович Соколов

приключилась со мной двольно странная история. Во время захода в Токио нашего научно-исследовательского судна мы с Петром Губером сподобились заглянуть в один кинотеатр на Гиндзе из чистого любопытства посмотреть японский кинофильм. Выдержать смогли мы лишь, наверное, третью часть его – и вышли на улицу, поражённые: нам показали натуральный бред фрейдистского толка. И это в стране замечательной древней культуры!

Там молодой японец свихнулся на почае несчастной любви: во время последнего рокового свидания на рисовом поле, когда девушка покинула его, он серпом поранил ладонь – и кровь от раны доконала его помутившееся сознание, превратив любовь в ненависть к женскому полу. В дальнейшем он принялся выслеживать в городе школьниц, которых, одну за другой, находили потом со вспоротыми животами. А в своей каморке он начал коллекционировать лифчики и трусики загубленных жертв.

И вот – по прошествии пятидесяти лет – отчего мне это вспомнилось?

Да отечественные «писатели» забыть не дают! («Литературная газета», №8, 2018) Опять-таки, уже в нашей стране великой культуры, которой, казалось бы, не страшны никакие – уродливо выросшие из Достоевского – «докторб» вроде Фрейда, оказывается, и сегодня находятся людишки, выкапывающие давно уже затхлые, прокисшие, быльём поросшие идейки. Оказывается, и сегодня есть у нас не чувствующие смехотворности своих попыток борзописцы, которые удосуживаются «писать про нашу жизнь», накладывая на неё убогую фрейдистскую схему. Ну, добро бы над ними посмеяться сведущим людям – и дело с концом.

Не тут-то было! Тут же елены шубины разбегутся всё это публиковать (Алексей Сальников, «Петровы в гриппе и вокруг него»), а другая дама (Анастасия Ермакова), почему-то не показывая своего отношения к опусу в беззубой рецензии на роман, опишет вот такой из него эпизодик:

«И однажды, случайно порезав пальцы своему маленькому сыну, страстно захотела прирезать и его (курсив мой – Б.С.) – еле удержалась. И с мужем она развелась, хотя они и продолжали эпизодически жить вместе, только чтобы не убить своего благоверного.»

Похоже, вся эта компашка – автор, издатель, рецензент – и нынче всё ещё ушиблена Фрейдом в самой примитивной, протухшей его трактовке. Эти глупые подражатели чужой моды совершают насилие над живой жизнью. Поистине что-то неладное творится в нашем королевстве.

3.03

«Литературная газета» отметила заметкой 75-летие Лимонова, нашла в себе силы поздравить странную, неадекватную, прямо скажем, выламывающуюся из всех рамок личность. Это невольно обратило мои мысли в прошлое.

Кажется, в восьмидесятые в одном из толстых журналов была опубликована привлёкшая моё внимание его весьма талантливая повесть «У нас была великая эпоха» – это было всё, что я тогда знал о молодом авторе. Теперь время добавило знаний о нём.

Как видится сейчас, в одной этой удивительной судьбе сошлись противоречия шестидесятых, затем маргинальные страдания эмиграции и, наконец, по возвращении в отечество, перипетии падения великой страны – распада всего и вся. Настоящая геополитическая катастрофа, роковой слом самой основы сложившегося, казалось бы, устоявшегося бытия оставили глубокий след в жизни этой мятущейся личности, обнаружившей, что она снова обманута. Настрадался в эмиграции, вернулся – и возмутился: на его глазах в России насаждается всё, от чего он теперь бежал и что он так ненавидел в Штатах! Тут и вспомнил он своё отечественное прошлое, которое сделалось для него прекрасным, и стал по-донкихотски воевать за его возрождение. Опоздал, Эдичка. И его уже не вернуть, и не отмыться от грязи, в которой ты извалялся по уши.

Но как же всё это произошло? Как развивалось?

Было дело: выросший в советское время в Харькове, молодой человек в поисках лучшей жизни переехал в столицу. Чем жил вьюнош – этот столичный неофит – в Москве? Писал стихи, жаждал публиковаться, а на прожитьё добывал деньжат (это было уже, кстати, довольно распространённым явлением) левым способом – подпольным шитьём джинсов. И все мечты его фокусировались на жизни там – в Америке!

Явились семидесятые, когда некоторым желающим открылась, наконец, возможность свалить (любимый их термин) из страны развитого социализма в капиталистический – как им представлялось – рай. Все заинтересованные лица знали, что есть даже такая хорошая лазейка для русских мужиков: женился на еврейке – и семафор открыт!

Тогда весь этот глупый ажиотаж вызывал во мне улыбку с привкусом жалости к заблудшим душам. Сам я к этому времени, в связи с профессией океанолога, успел побывать и в Японии, и в Штатах, и даже на островах Полинезии в Тихом океане – и тамошняя жизнь никак увлечь меня не могла, потому что главной ценностью для меня оставалась жизнь на той земле, на которой родился. Конечно, в сравнении с нашей заграничная житуха выглядела роскошной – но она была другая . И это было отчётливо видно даже из общения с попадавшимися нам в наших странствиях старыми эмигрантами – и не только из России.

С какой настойчивостью (во время наших заходов в иностранные порты), с какой жадностью искали встречи с нами русские, оказавшиеся вне родины – и тут не было никакой политики: они интересовались исключительно нами – такими, какие мы есть. Приезжали к нам в порт стоянки с визитом, например (в Лос-Анджелесе): югослав, по чём зря костивший американских капиталистов; поляк, преподававший в тамошнем университете… русский язык и литературу. Запала мне в душу средних лет украинка – состоятельная дама, супруга директора крупного банка. Побывав у нас на пароходе в гостях – во время нашего довольно скромного застолья – она (хоть сама и говорила только по-украински) с распахнутыми глазами буквально смотрела нам в рот, ловя каждое слово, сказанное по-русски, настолько соскучилась она по своим.

Всё это я сейчас вспомнил лишь для того, чтобы на этом фоне прояснить тогдашнюю атмосферу в нашей стране. Но прежде чем обратиться к семидесятым, надо коротко обрисовать, что же этому предшествовало.

60-е годы хорошо подогрели ситуацию: через СМИ из продырявленного железного занавеса хлынуло огромное количество всевозможной информации, ранее недоступной рядовому гражданину СССР, хорошо старались в этом деле и «голоса» забугорные. Советская пропаганда оказалась слабоватой против такого напора с привкусом сладко-запретного.

Многие молодые вели себя как разобиженные дети, которым наскучило всё домашнее. Им были не свойственны трезвые мысли – в их головах главенствовало чувство, замешанное на мечтательной маниловщине, ставила подножку повышенная эмоциональность: мол, там, за этим занавесом, сыплется с неба манная, булки на деревьях растут…

Вот и случилось, что у этих новоявленных эмигрантов (так называемой третьей волны) совершенно отсутствовал тот внутренний стержень, которым обладали первые, выброшенные из России революцией. Для новых же, покинувших свою