Ошибка «2012». Мизер вчерную - Мария Семенова

Он успел вовремя. Солнце уже гасило на небе звёзды, когда Мгави пересёк границу пустыни, такую же резкую, как и по ту сторону, и над его головой сомкнулся полог листвы.

Это был самый настоящий лес, живой и роскошный. С утренним многоголосьем птиц и яркими, сочными красками, сменившими блёклость мёртвой пустыни. Однако радоваться всему этому было рано. Мгави знал, что пробежал сквозь тень смерти и она всё ещё держала его за плечо. Пока не будет смыта присохшая пыль, отравленная ядовитым дыханием песков, нельзя ни есть, ни пить, ни даже сорвать с лица вонючую повязку, пропитавшуюся потом и слюной.

Мгави с усилием отвёл взгляд от ствола дерева бараби, полного терпкого, чуть кисловатого сока, и, бережно вытащив Рисунок Истины, сопоставил его с лесной границей и очертаниями холмов.

До спасительного родника, о котором говорил дед, оставалось никак не меньше восьми полётов стрелы. По прелой, чавкающей под ногами земле, сквозь влажные испарения, сквозь колючие кусты, цепляющиеся за мучу…

Перед глазами плавали чёрные клочья. Шатаясь, Мгави добрел до земляной чаши, куда сбегала ключевая струя, раздвинул пышные папоротники и со стоном рухнул в воду, подняв целую стену брызг.

Он не смел пить, не смел даже размотать с лица полосы ткани, мог только впитывать желанную влагу всеми клетками измученного тела… Отмокнув, отодрав с кожи ядовитую корку, Мгави с плеском вылез на берег, бросился вверх по отлогому склону и с животным рычанием, наконец-то сбросив повязку, припал губами к роднику. Пил, считая глотки, захлёбывался, давился, вытирал губы, вставал, отходил в сторону, обильно мочился и опять пил…

Он умел путешествовать по пустыне. Обычная жажда после долгого перехода нипочём не довела бы его до подобного состояния. Вода вливалась ему в рот, растекалась по телу и сразу покидала его, унося что-то злое и нечистое, как разливы в пору дождей уносят гнильё с речных берегов…

Когда жажда чуть унялась, ей на смену явился ужасающий голод. Такой, что стало ни до чудесной Флейты, ни до Города Мёртвых. Мысленно Мгави уже рвал зубами живое тёплое мясо, глотал пьянящую струю крови, напитывался энергией и жизнью… Что поделаешь, на глаза ему, словно в насмешку, попалось дерево квум.

Когда в племени атси рождался ребёнок, его отец старался сразу посадить квум. Тянулся кверху саженец, ребёнок подрастал, приучаясь оберегать зелёного побратима, и знал: что бы ни случилось, без пропитания тот его не оставит.

Мгави положил ассегай и начал взбираться по шершавому стволу, оберегая глаза от едкого сока, легко выступавшего сквозь кору. Его дерево квум осталось далеко-далеко. Вряд ли он его когда-нибудь снова увидит.

Если по уму, добытые плоды следовало заквасить, потом сделать лепёшки и испечь на углях. Однако всё, что делается по уму, почему-то требует времени и сил, а у Мгави не имелось ни того ни другого. Он распотрошил один из плодов и жевал хрустящую мякоть, пока не унялись тамтамы в желудке. Снова напился из родника — и вытянулся без сил.

Ему приснилась серая пустыня, горбы песчаных барханов, проплешины рыжего щебня. И надо всем этим — лунное серебро на белых волосах деда…

Краев и компания. Туман уходит

Зачем-то оглянувшись по сторонам, он глубоко вздохнул, словно собираясь нырнуть в тёмную и страшноватую глубину, и решительно открыл планшетку, переданную Ерофеевной.

«Ну-ка, ну-ка… вот это да!»

В планшетке обнаружилась настоящая — в этом Матвей Иосифович разбирался не хуже, чем Наливайко в красных и белых квасах, — немецкая крупномасштабная карта удивительной сохранности. В центре её было написано от руки, но зато готическим шрифтом: «Пещёрка». Карта выглядела один в один как та, ископаемая, тщательно лелеемая, только без каких-либо разрывов и дыр. Оправившись от первого изумления и восторга, Фраерман начал замечать кружочки с надписями уже по-русски: «Склад», «Блиндаж», «Командный бункер», «ФР. Самолёт».

На самом краю карты, в зелени болот, жирно значилось: «Терм.».

«Мама дорогая! — Фраерман даже вспотел. — Вот он, истребитель деда!..»

Некоторое время он ни о чём больше думать не мог, уже начиная прикидывать, с какой стороны лучше подбираться к «ФР. Самолёту». Потом стал рассматривать дальше.

«Ага, это, верно, координаты склада, который типа круче пещеры Аладдина. А вот здесь, — он вытер ладонью лоб и снова быстро глянул по сторонам, — похоже, тот самый терминал, о котором было столько разговоров. Ай да Ерофеевна… ай да кашка с нутряным сальцем…»

Он хотел было кликнуть Мгиви, обрадовать его известием про терминал, но передумал. Решил не торопить коней. Не спеша сложил карту, бережно убрал… И неожиданно увидел в планшетке ещё и фотографию. Вытертый прямоугольник картона величиной с портсигар. На лицевой стороне чему-то улыбался гвардии капитан Фраерман. На оборотной виднелась подпись выцветшими чернилами: «Моему техническому ангелу-хранителю гв. майору Гаду Соломону[116]. Чтоб количество наших взлётов равнялось количеству наших посадок».

Матвей Иосифович тяжело посмотрел деду в глаза, вздохнул и отправился к себе в палатку. Эх, Ерофеевна!.. Ну вот объясни, зачем ждала до последнего? Теперь будет чем дальше, тем хуже, надо уходить. От наконец-то обнаруженной дедовой могилы. От всяких — на её-то фоне! — мелочей вроде склада и командного бункера…

До терминала, если честно, Фраерману было фиолетово. Но насчёт ситуации определённо следовало посоветоваться с тем, кто всё знает. То бишь с Краевым, он здесь экстрасенс в законе. Пусть разберётся с фрицем, и тогда Фраерман задаст ему вопрос. Извечный, русский, но с еврейским акцентом: и что, блин, теперь делать? Что делать-то, блин?

Тем временем в фонд Ганса Опопельбаума полетела очередная порция каши, и Песцов тоже занялся неожиданным подарком. Убегая к себе в палатку, бывший массажист и киллер напоминал ребёнка, которому дали новую игрушку.

— Смотри там себе чего-нибудь не отрежь, — хмыкнула ему в спину Бьянка и отправилась на кухню ассистировать Варенцовой.

Честно говоря, она просто убивала время — ждала очень важного звонка, но телефон покамест молчал.

Нырнув в палатку, Песцов организовал свет и уложил клинок на колени. Меч, увы, не впечатлял. Громоздкий, неудобный… никакой. Не меч даже, а нож. Огромный нож, да. Под великанскую руку. Ну там для хлеба, для мяса, для огурцов. Хотя, если судить по заточке, скорее всё же для мяса…