Две Ольги Чеховы. Две судьбы. Книга 2. Ольга Константиновна - Татьяна Васильевна Бронзова

часть труппы, куда, естественно, входила и Ольга Леонардовна Книппер, с полными декорациями и костюмами, да еще и во главе со своим художественным руководителем Константином Сергеевичем Станиславским, выезжала на Запад. Всю организацию взял на себя их давний друг и антрепренер Леонид Давыдович Леонидов, специально прибывший для этого из Берлина. Бумаги на выезд подписал сам министр просвещения Луначарский. Все отъезжающие при этом давали подписку об обязательном в дальнейшем возвращении в Москву.

– Константин Сергеевич, – обратился к Станиславскому антрепренер Леонидов, как только решение было принято. – Как вам известно, Алла Тарасова по определенным обстоятельствам осталась на Западе и очень просила, чтобы ее включили в гастрольный репертуар театра.

– Понимаю, – ответил Станиславский и тяжело вздохнул, вспомнив, вероятно, о чем-то своем. – Очень понимаю. Не возражаю. Она прекрасная актриса и достойна носить звание нашего театра. И… Меня еще просил Москвин. Он беспокоится о своем брате, который тоже остался с женой на Западе. Качалов мне говорил, что Михаил Михайлович Тарханов – актер достойный. Так уж вы, Леонид Давыдович, и Тарханову тоже передайте, чтобы ждал нас в Берлине. А что Германова?

– У Германовой, как вы знаете, свой театр в Праге. «Пражская труппа Московского Художественного театра», как они себя называют. Играют в Праге, гастролируют по Европе…

– И у нее действительно работают только бывшие наши актеры?

– И актеры, и студийцы… В общем, многие, кто оказался за границей, примкнули к ее труппе.

– И все-таки это нехорошо, что они используют имя нашего театра. А если они плохо играют? Сообщите об этом Немировичу-Данченко. Пусть он разберется.

– Хорошо, – огорченно произнес Леонидов, осознавая, что невольно подвел Германову. – Но я вас уверяю, они хорошо играют. Очень достойно! С большим успехом.

– Не знаю, не знаю. Да, и еще, – остановил Станиславский уже на выходе из кабинета антрепренера. – О том, что в Берлине к нам присоединятся Тарасова с мужем и Тарханов с женой, тоже сообщите Немировичу. Да, и мужу Тарасовой постарайтесь найти применение. Пусть в администрации поработает…

Сам говорить на эту тему с Владимиром Ивановичем он не желал. К этому времени отношения между Немировичем-Данченко и Станиславским были уже очень натянутыми. Они практически не разговаривали, но при этом все-таки активно обменивались письмами. Ведь театр у них так и оставался общим, а значит, как-то надо было работать. Романтик и неисправимый идеалист Константин Сергеевич все последние годы после революции, по его собственному выражению, спасал «трухлые» остатки театра, поняв, что того Художественного театра, который они с Немировичем когда-то создавали, больше нет. Раньше все работали на репетициях с огромной самоотдачей, понимая конечную цель и не считаясь со временем, теперь же поглядывали на часы и куда-то торопились. Творческие идеи, мысли и цели у всех куда-то пропали. Да и драматургии новой не было. А та, что была, не вдохновляла. Вот и сейчас они везли за границу репертуар, который поставили пятнадцать, а то и двадцать лет назад: «Царь Федор Иоаннович», «Братья Карамазовы», пьесы Чехова, а также «На дне» Горького. В день отъезда на долгие гастроли Станиславский определил их цель так: «Или удастся сплотить эту актерскую труппу, и тогда можно будет пытаться продолжать дело; или, если это не удастся, его надо кончать!» Но при всем этом он хорошо понимал, что в Художественном театре все-таки собралась самая лучшая труппа в мире, состоящая сплошь из редчайших артистических индивидуальностей.

Немирович же для возрождения творческого духа в театре делал ставку на яркую молодежь созданных им со Станиславским студий. Правда, к этому времени Третья студия уже окончательно откололась. В ее руководстве, как и в руководстве Первой студии, состоял Евгений Багратионович Вахтангов, и именно Третью студию он полностью подчинил себе, превратив в самостоятельный театр, причем принципиально другого направления.

– Со сцены необходимо убрать всё жизнеподобие! – утверждал он. – Не правда переживания, а собственное отношение к образу должно быть целью актера! Надо научиться играть со своим образом, подходить к нему с иронией.

Последняя его постановка «Принцесса Турандот», выпущенная Третьей студией за три месяца до смерти Вахтангова, была тому доказательством и наделала много шума в театральном мире.

Интересно, что Станиславский спектакль принял. Может, потому, что и сам уже чувствовал потребность в новых формах? Немирович же, как ярый приверженец той школы, которую преподавал, все эти новые веяния принимал лишь как дань времени. Он продолжал пестовать Первую и Вторую студии, видя лишь там ту молодежь, которая сможет влиться в труппу Художественного театра и дать ему новое дыхание. Именно здесь он наблюдал ту творческую жизнь, которая соответствовала его представлениям о задачах театра. Занимался он и своей музыкальной студией, приносящей театру неплохой доход. Вообще-то ему, в отличие от Станиславского, приходилось в это непростое время больше думать об этих самых доходах, чем заниматься чистым творчеством. Он должен был изыскивать средства для постановок, обязан был платить людям зарплату, следить за дисциплиной, которая трещала по швам, и, усиленно ища среди новых драматургов таланты, откопать наконец яркую современную пьесу. Но такой пьесы все не было, и критики злобно нападали на театр, продолжающий играть старые постановки. Революционный поэт Маяковский писал о Художественном театре уничижительно, хотя и не бесталанно:

«Для них сцена – замочная скважина. / Сиди, мол, смирно, / прямо или наискосочек / и смотри чужой жизни кусочек. / Смотришь и видишь – / гнусят на диване / тети Мани / да дяди Вани. / А нас не интересуют / ни дяди, ни тети, / теть и дядь вы дома найдете».

Но Немирович все же был твердо уверен, что то искусство, которым они занимаются, – вечно, а все остальное – временно. Станиславский, хоть и приветствовал яркие театральные представления, которые создавали Вахтангов и Мейерхольд, а порой даже и сам увлекался новыми веяниями на сцене, всё же в глубине души оставался верен тому искусству, которое они с Немировичем проповедовали с первых спектаклей созданного ими театра.

Ну хоть об этом они не спорили!

⁂

В начале августа 1922 года Немирович-Данченко по разрешению правительства выехал на лечение в Ниццу, в то время как в театре вовсю готовились к длительным гастролям по Европе и Америке. Станиславский делал необходимые вводы и репетировал заново все спектакли, которые собрались показать миру, художественные мастерские обновляли декорации, пошивочные ателье реставрировали костюмы… Работа в театре кипела.

– Любительница! – кричал Станиславский Ольге Леонардовне во время репетиции «Вишневого сада». – Наработали штампов во время своих несанкционированных гастролей! Чудовищно! Вас теперь близко к сцене Художественного театра подпускать нельзя!

– Не переживайте, – успокаивала потом ее Литовцева. – Вот он и на Качалова орет,