Две Ольги Чеховы. Две судьбы. Книга 2. Ольга Константиновна - Татьяна Васильевна Бронзова

– Правда. Ручаюсь! – твердо ответил Подгорный.

– А моего племянника? – воскликнула Ольга Леонардовна.

– С этим сложнее. Ваш племянник – офицер Белой армии и руководил конной артиллерийской бригадой, – ответил Подгорный. – Представляете, сколько он перебил красных?! Обдумайте хорошенько версию о том, как он оказался с вами. Да такую, чтобы и в ЧК поверили и простили. А я уверен, все тут эту версию поддержат. Не так ли, господа?

– Конечно, поддержим! – отозвался Бертенсон. – Я тоже за возвращение. В России установлена новая экономическая политика. Уверен, это возврат к прежнему благоденствию. Частная собственность быстро поднимет экономику, и жизнь наладится.

– А я не верю, – сказал Массалитинов. – В стране, в которой у руля стоит необразованная масса, никогда ничего не наладится.

– Мне жаль, но мы с мужем вернуться никак не можем, – сказала Тарасова, печально взглянув на своего белогвардейца мичмана Кузьмина.

Ему нельзя было ехать в Москву. И он и она были уверены, что его не спасет никакая придуманная легенда и его расстреляют.

– Не жалейте, Алла! – откликнулась Германова. – Мы создадим свою труппу. Не пропадем!

Спорили много. Согласились на возвращение не все, и сразу вся качаловская группа разделилась на два лагеря: остающихся и отъезжающих. Относились друг к другу довольно враждебно, но все же продолжали играть спектакли, выполняя уже взятые на себя обязательства, а остающиеся проводили репетиции, делая вводы, чтобы в дальнейшем продолжить гастроли уже без тех, кто захотел вернуться в Москву. Остались на Западе: Массалитинов со своей белокурой красавицей Краснопольской, молоденькая Крыжановская, вышедшая здесь замуж за скульптора, Хмара, в которого влюбилась шведская звезда немого кино Аста Нильсон, и он, как шутили в группе, «крепко держался за ее юбку», остались также Павлов, Германова, Болеславский, Тарханов, антрепренер Леонид Давыдович Леонидов. Вынуждена была остаться и Алла Тарасова из-за своего мужа мичмана Кузьмина.

Для Лёвушки придумали версию, что он как офицер, окончивший артиллерийское императорское училище, был отправлен на фронт во время войны с Германией, а затем, когда был подписан мир, мобилизован высшим руководством в Добровольческую армию. Разобравшись уже в Крыму в настроениях народных масс, бежал из Белой армии в Харьков, где в это время шли гастроли Художественного театра, прятался у своей тети Оли и с тех пор путешествует с качаловской группой, помогая им с декорациями и реквизитом вместе с Вадимом. Получалось, что воевал-то он совсем мало, хотя на самом деле Лев Константинович Книппер провоевал всю Гражданскую войну от самого ее начала до полного разгрома Белой армии и ее бегства в Турцию.

⁂

Возвращались в Москву через Скандинавию. Был май 1922 года. Настроение у всех было приподнятое. Три года не видели они свою родину, свой театр и своих родных. Ольга Леонардовна везла с собой приличную пачку немецких марок, часть из которых надо было передать Маше в Ялту. Все актеры, зная бедственное теперь Машино положение, от каждого сбора за чеховские пьесы по-честному отчисляли ей небольшие проценты. Хранил эти деньги директор Сергей Львович Бертенсон в немецких марках, а при подъезде к Москве передал их Ольге. Оставалось только одно: каким-то образом теперь доставить эти три тысячи немецких марок той, которая имела на них все права!

В самой же России, пока актеры отсутствовали, действительно произошли большие перемены. Правительством была отменена политика военного коммунизма и введена новая экономическая политика, которую все называли по ее аббревиатуре просто нэп и на которую так надеялся Бертенсон. С витрин магазинов исчезли фанерные щиты, в глубине помещений загорелись лампочки, откуда-то на полках оказались продукты, вещи… Открылись парикмахерские, книжные магазины, гастрономы, кондитерские… По улицам пошли трамваи, появилось множество извозчиков, засверкали яркими огнями рестораны… Правда, рубль девальвировался настолько, что всё исчислялось миллионами, но на немецкие марки, которые везли с собой члены качаловской группы, уже можно было жить, и жить совсем даже неплохо.

Глава вторая

С большим волнением вошла Ольга в здание Художественного театра после трехлетнего перерыва. Как же долго она не видела этих родных стен, не ступала по этой благодатной сцене, не вдыхала столь любимый ею запах кулис. От восторга слезы подступили к горлу!

Работники театра и товарищи по цеху по-разному реагировали на ее появление. Кто-то радостно вскрикивал и бросался обнимать, кто-то лишь вежливо здоровался, а некоторые вообще делали вид, что не знакомы и пробегали мимо. Боялись? Ведь она была в эмиграции, а за связь с эмигрантами могли и в тюрьму посадить. Или, может быть, они были оскорблены тем, что она уехала в Европу, бросив в тяжелое время их тут одних? А уж некоторые актрисы так точно были недовольны ее возвращением. Ведь эта Книппер опять заберет себе все свои роли, которые достались им во время ее отсутствия. И какие роли! Самые лучшие! Одна Маша в «Трех сестрах» чего стоила! Но Ольга сейчас не очень-то обращала внимание на то, кто и как вел себя при встрече с ней. Впереди ее ждала главная встреча. Самая для нее важная! И это волновало ее сейчас больше всего.

– Владимир Иванович у себя? – спросила она секретаршу, сидящую за печатной машинкой в «предбаннике».

Девушка была новенькой, и Ольга не была с ней знакома.

– У себя. Подождите здесь, Ольга Леонардовна, я доложу, – важно сказала та, показав, что она-то, в свою очередь, отлично ее знает.

Ольга Сергеевна Бокшанская, а именно так звали новую личную секретаршу Немировича-Данченко, поступила на работу уже после отъезда качаловской группы в Харьков, и сейчас Ольга видела ее впервые. Она сразу отметила миловидность, интеллигентность и статную поступь этой молодой женщины. На вид ей можно было дать не более двадцати пяти. «Очень хороша, – подумала она. – Наверняка к тому же умна и образованна. Да разве Немирович подпустил бы к себе секретаршу без этих качеств?»

– Проходите, – вернувшись буквально через несколько секунд, вежливо проговорила Бокшанская.

Ольга вошла, плотно закрыла за собой дверь, вдруг новая секретарша будет подслушивать, и решительно шагнула в глубь кабинета. Немирович неподвижно сидел в кресле с высокой спинкой за большим письменным столом. Их взгляды встретились.

– Владимир Иванович! – с трепетом проговорила она своим низким контральто. – Милый вы мой!

Руки ее слегка задрожали, выдавая волнение, в глазах появились слезы, и Немирович не устоял. Ее голос был так искренен и нежен, а сама она была так трогательно прекрасна, что, забыв все свои обиды, он тут же порывисто встал, обогнул край стола и, подойдя к ней вплотную, обнял. Ее слезы, непроизвольно выкатившиеся из глаз, намочили ему щеку. Так и стояли они молча,