Двести веков сомнений - Константин Бояндин

— Это больно? — спросил Клеммен робко.

— Нет. Это очень дорого, но безболезненно. В физическом смысле. Беда в том, что специалистов по изменению внешности всего два. Я имею в виду подлинное изменение. Сам поймёшь.

— Да знаю я про пластическую хирургию! — Клеммен усмехнулся. — Не верю, что только два.

— Не верь, твоё право. Но я не про хирургию говорю. О, Кинисс вернулась! Отлично. Сейчас узнаем последние известия. А ты пересидишь в монастыре, у Чёрточки. Заодно и позанимаешься.

Если бы Д. знал, что о нём сейчас думают…

— Кинисс! — позвал Д., не обращая внимания на мрачное лицо подчинённого. — Что там со «стражем»?

— Это надо видеть своими глазами, — ответила хансса, появляясь из своего кабинета. — Словами не передать. Грязная история. Клеммену надо побывать там, срочно.

Вид у неё был очень усталый.

— Это очень некстати, — нахмурился Д. и передал ей свои соображения относительно «похорон».

— Доиграемся мы с этими иллюзиями смерти, — тут же отозвалась Кинисс. Глаза у неё были тёмно-вишнёвыми. — Под твою ответственность, имей в виду. — По всему было видно: она ужасно устала. — Сейчас — в Веннелер. Жертва оставила записку, адресована лично Клеммену.

— Хорошенькое дело! Как тогда объявлять о его смерти? Убеждать, что записку принял дух почившего ненгора?

— Твои шуточки, Д… Ему необходимо там побывать. Немедленно. Обо всём остальном — потом.

Так что настоящего отдыха в это день так и не получилось.

Веннелер, Лето 50, 435 Д., ближе к вечеру

— Тело было найдено у зеркала, — монотонно излагал следователь. — Точнее, нижняя часть тела, чуть выше пояса. Остальное отсутствует. Следов борьбы нет, шума практически не было. Смерть нотариуса обнаружил его старший сын, когда вошёл утром в контору…

Я содрогнулся. Хорошо ещё, что останки убрали. Нас было трое; Д., я и Кинисс. Рептилия «прикрывала» меня. Окружающим казалось, что я — не я, а какой-то совсем другой человек. Казалось даже магам, если бы таковые оказались поблизости. Преодолеть «маску», что держала Кинисс, было непросто, и любую попытку такого рода она легко бы обнаружила. А так — стояла и не обращала на меня внимания. Как и все.

Признаться, я был этому немало рад. Мне полагалось испытывать чувство вины — ведь смерть Керрента на моей совести. Но, как ни отвратительно это ни звучало, я не испытывал раскаяния. Не оттого ли, что сам уцелел лишь чудом?

И зеркало — я же просил его, я же предупреждал его! Зачем, зачем он посмотрел в него?! Я чуть было не задал этот вопрос, но Д. показал мне из-за спины кулак, словно прочёл мои мысли. Может, и прочёл, с него станется.

— Вещественных доказательств нет. Отпечатки ног свидетельствуют, что неизвестные находились в комнате по крайней мере полчаса. Индивидуальные химические маркеры отсутствуют. Убийство не было случайным.

Ну да, как же! Вначале неизвестные, незамеченные (преодолели три разных системы сигнализации), входят внутрь, затем бесшумно разбивают стекло (бронированное; снаружи и в здании было немало народа), перерезают беднягу пополам — тоже бесшумно — и удаляются куда-то с верхней половиной. Я представил себе нарисованную следователем картину и меня начал душить смех. Совершенно неуместный… но смех. Ну и следователи!

Я не заметил, как мы остались одни — мы втроём и нотариус (из другой конторы, разумеется — собственные завещания принято оставлять у коллег).

Нотариус вздрогнул, когда Кинисс сняла «маску».

— Вы Клеммен? — спросил он, подозрительно сверля меня чёрными глазками. Совсем как та белка… сейчас орехов потребует, подумал я отчего-то и огромным усилием воли заставил взять себя в руки. Всякая чушь лезет в голову — ещё бы, после такого спасения.

— Да, — говорю.

— Я уполномочен вручить вам этот документ, — говорит, а сам становится похож на жирного самодовольного гусака. — При условии, что вы точно воспроизведёте последние три фразы, которыми вы обменялись с ныне покойным Минше Керрентом.

Я пожал плечами и воспроизвёл. На нотариуса это произвело огромное впечатление.

— Прошу, — он протянул мне конверт, — и простите за излишнюю подозрительность. Ситуация в высшей степени щекотливая.

Я хотел сказать, какая именно ситуация, но Д. вновь показал мне кулак.

Расстались мы мирно. Кинисс ненадолго задержалась в одной комнате с нотариусом. Мне почему-то не захотелось спрашивать, зачем.

— Это означает, — Д. смотрел на меня холодным взглядом, — что Керрент уже передавал тебе какие-то документы.

— Да, — говорю. Вот незадача! Совсем забыл!

— И где они, хотелось бы знать?

— Вот, — показываю свёрнутые листы. — Забыл о них, можете поверить на слово?

— Могу, — лёд в глазах его тает. — Но был бы весьма признателен, если бы ты ставил меня в известность обо частных расследованиях. Видишь, как дела могут обернуться.

Я кивнул.

Появилась Кинисс.

— Уходим, — говорит, — он сейчас выйдет.

— И что? — удивляюсь.

Она посмотрела на меня как-то странно.

— Ты же умер, неужели успел забыть? Если он сейчас встретится с с тобой, то придётся хоронить сразу двух нотариусов.

И мы испарились — за несколько секунд до того, как открылась дверь.

Монастырь Хоунант, Лето 51, 435 Д., утро

— Потрясающе, — Сунь У-Цзин поправил свои знаменитые очки на своём знаменитом носу и озадаченно поскрёб отполированную, словно натёртую мастикой, голову. — О Забвении я неоднократно слышал, но чтобы встретиться с пережившим его!.. Я польщён! Впрочем, это, конечно, не отменяет того факта, что наши занятия ещё не окончены.

Как они все любят оставлять последнее слово за собой, подумал Клеммен, мысленно вздыхая. Сегодня занятий как таковых не будет. Правила здесь очень простые. Хочешь остаться? Оставайся, но помогай по хозяйству. Причём так, как скажут. Можно сегодня мести полы и носить воду, а завтра заниматься конюшнями и отхожими местами (да-да, именно отхожими местами — словно ничего современнее не изобрели). Отказываться от поручений не принято. Может показаться издевательством… ну да, наверное, так оно и есть. Первая задача их учения — избавить человека от стереотипов, разрушить привычную логику видения мира, то подобное обращение должно этому способствовать.

Удивительно, как другие культы не поставили их вне закона. По сути своей, Учение, что распространяется из Хоунанта уже не первое столетие, напрямую подрывает позиции других религий. Или я слаб в вопросах религий, чтобы делать такие выводы? Так или иначе, сегодня я — помощник повара и место моё — на кухне. Вечером Чёрточка будет ждать меня в своей беседке — чай пить.

Словом, положение у меня всё-таки привилегированное. Одна ма-а-аленькая, но очень приятная привилегия. Далеко не все удостаиваются подобного расположения настоятеля. Впрочем, все здешние настоятели таковы — все трое, включая Чёрточку. Самый первый руководил всем этим довольно недолго, а вот второй — Унэн — всерьёз занялся обустройством монастыря и быстро сделал его знаменитой, богатой и заставляющей считаться с собой обителью.