Заколдованная рубашка - Н Кальма

- Нет, я сразу, как только ты мне руку протянул, поверил в тебя, проникновенно отвечал Лов. - А ты не жалеешь, что поехал со мной, с таким авантюрным бродягой?

Вместо ответа Александр только крепче сжал пальцы Мечникова.

- Можно мне спросить у тебя одну вещь? Ты не обидишься?

- Я на тебя никогда и ни за что не обижусь, - тихо отозвался Лев.

- Тогда скажи мне: Наташа Осмоловская любит тебя? Впрочем, нет, нет, это я глупо спросил, - опять перебил себя Александр. - Даже слепой увидел бы, что она тебя любит. Но ведь ты-то ее не любишь?

- Нет, не люблю, - твердо отвечал Мечников.

На минуту под плащом все затихло.

- Бедная, бедная Наташа! - наконец чуть слышно пробормотал Александр.

И такую печаль услышал Мечников в этих словах, что понял: это себя самого пожалел Александр.

Он спросил осторожно:

- Ты... еще не остыл? Еще помнишь? Думаешь?

Александр встрепенулся.

- Как, значит, ты знал? - Он весь запылал. - Неужто ты полагаешь, что я могу когда-нибудь забыть, остынуть?! Это уж до самой смерти. А может, и после смерти я буду любить ее. - И такой веры, такой глубокой серьезности были исполнены эти слова, что Лев не решился даже улыбнуться.

- Она, верно, приедет сюда, когда мы возьмем Палермо, - лихорадочно продолжал Александр. - Она как-то обмолвилась, что мечтает повидать свободную Сицилию, если Гарибальди победит. И знаешь, о чем я иногда думаю? - спросил он вдруг.

- О чем?

- Я думаю, что должен совершить что-то в ее честь. Что-нибудь очень трудное. Такое, что требует большой смелости, силы, выдержки. Чтоб стать достойным встречи с нею.

Мечников про себя умилился и поразился горячему порыву друга.

- О, да ты из породы рыцарей, - сказал он чуть насмешливо, чтоб охладить Александра. - Подвиги в честь прекрасной дамы?

- Нет, Левушка, ты меня не собьешь, и ты, пожалуйста, пожалуйста, не смейся! - все так же серьезно сказал Александр. - Я здесь потому, что хочу свободы для Италии. Для этой же свободы трудилась, рисковала собой и моя, как ты говоришь, "прекрасная дама". И мне не хочется отстать от нее.

- Прости меня, друг мой, я не хотел тебя высмеять. Даю тебе честное слово, - смиренно сказал Лев. - Но ты знаешь меня и мой язык: никогда не могу утерпеть, чтоб не поддразнить тебя немножко.

- Я не... - начал было Александр, но в это мгновение чья-то рука приоткрыла край плаща у самой его головы и голос Пучеглаза прокричал:

- Эй, синьоры, заснули вы там, под своим плащом, что ли? Нате, получайте ваше платье, все уже просохло. Можете одеваться.

С большой неохотой вылезли оба друга из-под плаща. Им жаль было расстаться с плащом не потому, что он хранил их тепло и служил защитой от дождя, а потому, что под ним впервые заговорили они, как близкие друзья, поверили друг другу нечто важное и сокровенное. У Александра было такое чувство, словно он побывал в палатке мечниковского детства. Вместе с Левушкой он путешествовал, охотился в девственном лесу, и ласковые руки матери Мечникова подкладывали им обоим лакомые кусочки.

Они молча оделись, изредка переглядываясь, как заговорщики, и улыбаясь чему-то, что еще грело их изнутри. Лев Мечников с удивлением ощущал в себе огромную нежность к Александру. Как мил и дорог стал ему этот тонкий, смуглый мальчик с сильными руками и плечами мужчины. "Совсем как брат мне... Нет, дороже, гораздо дороже", - думал он, а сам уже суеверно страшился, что может потерять этого едва обретенного брата.

Между тем Пучеглаз, который успел уже обегать все отряды, вернулся обеспокоенный и принялся настойчиво выспрашивать офицеров, куда они девали своего денщика Луку Скабиони. Повсюду на равнине пылали костры, повсюду у костров толпились и обсушивались люди, но Луки среди них не было.

- Да почем я знаю, где пропадает этот негодный мальчишка! рассердился наконец Лев Мечников. - Едва мы расположимся бивуаком, как его и след простыл! Вот и сегодня: не успели прийти сюда, на плато, как он с собакой куда-то удрал. И мешок мой с собой унес. Воображаю, на что стали похожи мои вещи и книги под таким дождем! А может, Лука их вообще потерял. С такого станется!

- Ну, пускай только вернется, уж я ему намылю голову! - пригрозил Лоренцо. - Подумать только: со вчерашнего утра у мальчишки корки хлеба во рту не было, а он где-то бродит со своим лохматым! И что с ним сталось, понять не могу!

- Это все твоя медаль виновата, Лоренцо, - подал голос Александр. Лука вбил себе в голову, что должен во что бы то ни стало тоже получить награду. Вот он и старается найти для себя геройское дело.

- Гм!.. Я тоже знаю кое-кого, кто мечтает о подвиге, - пробормотал себе под нос Мечников, однако так, чтобы услыхал один только Александр.

Тот живо обернулся, хотел что-то сказать, но его цепко схватили за рукав, что-то завертелось у его ног, и Лука с Ирсуто, оба тощие, мокрые и возбужденные, появились перед ним.

- Синьор уффициале! Синьор Алессандро, послушайте, что я вам скажу, зашептал Лука в самое ухо Александра, в то время как Ирсуто отряхивался и пристраивался к костру. - Вы только не браните меня, а я вам все расскажу... Я видел нынче одного человека из Алькамо, и я все узнал... Лука дрожал не то от холода, не то от возбуждения. - Человек этот еще в Алькамо заприметил левшу. Говорит, нос и глаза, как у ястреба, и лошадь седлал левой рукой. Ну все-все сходится, и это непременно он, Датто... С ним были еще бурбонцы, и они вместе удрали из Алькамо на лошадях. Человек этот слышал, как они сговаривались ехать прямо в Палермо.

- Погоди, - перебил его Александр. - Расскажи все это синьору Леоне и Пучеглазу. Пускай и они тебя послушают.

- Нет, нет, не зовите их, я боюсь, они будут бранить меня за то, что ушел без спросу, - пугливо озираясь на Мечникова, продолжал шептать Лука. - Теперь мы уж непременно найдем левшу, не будь я Лука Скабиони. Клянусь мадонной, если только мы возьмем Палермо, я его в земле отыщу! Найду и сам приведу его генералу Галубардо. "Вот вам, скажу, самый главный изменник!"

Мечников, который давно уже издали прислушивался и приглядывался с любопытством к маленькому денщику, подошел ближе. Лука выглядел больным: исхудалое лицо, горячечные глаза. Вдобавок его великолепный наряд превратился в насквозь мокрые лохмотья, а от лаковых ботинок остались одни опорки, которые чудом держались на ногах.

- Ага, явился-таки, красавчик! - вырос перед ним грозный Пучеглаз. Ну-ка, рагаццо, пойдем со мной, поговорим по душам! Сначала я, так и быть, покормлю тебя и твоего лохмача. Я всегда был благочестивым католиком и не хочу морить голодом даже таких паршивых щенят, как ты и он. Но уж потом я с тобой за все разочтусь!.. Нет, видно, никогда тебе не научиться воинской дисциплине! Придется отправить тебя домой, в Романью!

Последняя угроза была страшнее всего. Лука вскрикнул от ужаса и, кажется, готов был зареветь. Но тут разом вступились оба русских.

- Не брани его, Лоренцо, - сказал Мечников останавливая руку Пучеглаза, уже занесенную для оплеухи. - И, уж конечно, не бей! Ты же сам распекал его за то, что давеча, в пещере, он упустил Датто. Ну, так теперь он отправился снова отыскивать след левши.

- И нашел его, - добавил Александр. - Так что спрячь свой кулак в карман, Лоренцо.

Пучеглаз вытаращил свои и без того выпуклые глаза.

- След левши, то есть Датто?! Да ведь он давно, с самого Калатафими, удрал! Его теперь и с собаками не сыщешь!

- А мальчик с собакой сыскал, - засмеялся Мечников. - Ну-ка, Лука, расскажи синьору Лоренцо, что ты узнал.

Маленький денщик, успокоенный заступничеством своих офицеров, повторил то, что ему удалось услышать от жителя Алькамо.

- Так он удрал в Палермо?! Эх, скорее бы нам очутиться там! вырвалось у Пучеглаза, когда Лука окончил свой рассказ.

- Скорее бы в Палермо! - мечтательно повторил Александр.

- Скорее бы в Палермо! - отозвались гарибальдийцы у ближайшего костра.

37. ДРУЗЬЯ РАССТАЮТСЯ

Толстые тучи зацепились за скалистые отроги гор и не желали с них слезать. Казалось, будто сверкание молний их раздражает. Тучи начинали глухо ворчать, эхо разносило и усиливало это ворчание, и все небо разражалось бранью и бешено плевалось от злости. Потом брань и воркотня стихали, зато начинал явственнее слышаться глухой, однообразный перестук дождевых капель.

Вторые сутки ни на минуту не прекращался дождь. Вторые сутки люди Гарибальди месили глину, скользили на скалистых уступах, спотыкались о мокрые камни и все время ощущали под одеждой холодные струи. Близ Ренне они столкнулись с бурбонскими разведывательными отрядами. Тотчас же с обеих сторон поднялась беспорядочная и, в общем, довольно безобидная пальба. По-видимому, королевские отряды не получили приказа, как действовать в случае встречи с противником, и потому, постреляв для приличия, удалились.

Волонтеры теперь держали под своим контролем дороги Партинико и Сан-Джузеппе. Позиция эта была тактически удачной, и, если бы королевские войска напали на гарибальдийцев именно здесь, они оказались бы в невыгодном положении. Однако Гарибальди искал еще лучшего расположения. Он посовещался со своими командирами и решил, что дорога Корлеона - Палермо еще выгоднее в военном отношении. Там можно было легко маневрировать, а главное - к этой дороге подтягивались многочисленные отряды повстанцев, которые действовали в окрестностях Палермо.