Заколдованная рубашка - Н Кальма

- Увидите, через полчаса все будет сухое, - говорил он. - Меня такой сушке научил у Комо, когда начался период дождей, один генуэзец. Э, что здешний дождичек в сравнении с тамошними дождями! Просто щенок и мальчишка! Вот помокли бы вы там, у Комо, узнали бы, что такое настоящий дождь.

- Ну, уж ты скажешь, - усомнился кто-то. - Хуже нынешнего дождя ничего быть не может. Гляди, я точно из реки выскочил. И табак весь промок.

- Давай свой табак, я его тоже высушу! - не унывал Пучеглаз. - Вот разгребем здесь угольки, поставим крышку котелка, насыплем твой табак сейчас, соседушка, закуришь и повеселеешь.

И, говоря так, Лоренцо одной рукой разгребал угли, ставил крышку котелка, высыпал табак из кожаного кошеля, а правой все водил да водил над костром палкой с навешенной на нее одеждой.

Один только Марко Монти никак не отзывался на прибаутки и рассказы Лоренцо.

Угрюмый, с тяжелым, одичалым взглядом, устремленным на огонь, он примостился на корточках у костра. С козырька картуза его лило, рубашка промокла насквозь, но, казалось, он ничего этого не замечал. Пучеглаз, который любил успех у публики и во что бы то ни стало хотел завоевать всеобщее внимание, наконец не выдержал и обратился прямо к Монти:

- Эй, земляк, не вешай голову! Погляди, какой славный огонек. Поверь мне, придет и наше время. Отольются Франциску Бурбону наши слезы. Ну-ка, друг, давай свою одежду, я тебе ее высушу.

Монти покачал головой.

- Не надо. Ничего мне не надо, - отрывисто отвечал он. - У, проклятый дождь! Как он нас задерживает! Не будь его, мы уже давно встретились бы с бурбонцами и дали бы им попробовать на вкус наши ножи.

- Не торопись, ты свое возьмешь, слово тебе даю, - утешал его Пучеглаз, все водя палкой над костром.

От просыхающей одежды валил густой пар. Толстые телеграфные столбы давали сильное, высокое пламя, и людям было любо смотреть на это пламя. Они все теснее скучивались у костра, в то время как с неба на них изливались нескончаемые потоки.

- Забирайте свое добро, пиччиотти, - командовал Пучеглаз. - И давайте следующую порцию. Чья очередь, любезные синьорины? Подходите, скидывайте ваши кружевные мантильи, красавицы!

Желающих просушить одежду оказалось очень много. Все с шутками и со смехом начали стаскивать с себя рубашки. Однако Пучеглаз кого-то заприметил в толпе, окружившей костер, и закричал:

- Стойте, стойте, пиччиотти! Я совсем забыл: сейчас очередь синьоров уффициале, моих начальников! Вот они уже стоят наготове. Синьор Леоне, синьор Алессандро, - обратился он к друзьям, - давайте сюда ваше платье! Нет, нет, не сомневайтесь, раздевайтесь. Сейчас вы получите теплую, сухую, под самым свежим дождем выстиранную одежду, и жизнь покажется вам прекрасной. Торопитесь, синьоры!

- А что, может, и правда разденемся? - предложил Лев, подымая мокрое лицо к серому, безнадежному небу. - Можно будет посидеть пока под моим плащом.

Александр с некоторым сомнением покосился на Пучеглаза, но тот уже протянул им свою палку.

- Вешайте сюда. Все вешайте: чулки, сапоги, галстуки, шарфы, брюки, рубашки! - распоряжался он.

И оба юноши послушно стаскивали с себя вещи, которые он называл, и нанизывали их на палку.

И вот они уже сидят, оба голые, под широким плащом Мечникова. Плащ суконный, от него пахнет мокрой собакой, но под ним тепло. И Александру и Льву становится вдруг удивительно уютно. От костра идет нестерпимый жар, жар опаляет лицо, щеки начинают гореть, и что-то от детства есть в этом сидении у костра под плащом. Наверное, даже взрослый и насмешливый Лев это почувствовал, потому что он первый начал говорить именно о детстве, и говорить по-русски, очень тихо, чтобы слышал один только Александр:

- У моего отца тоже был широкий-преширокий плащ и, когда я играл в путешествия, я делал из этого плаща палатку, забивался в нее и воображал, что я в девственном лесу. Потом я выходил на охоту. Я обшаривал полки на кухне и в буфетной. Мальчишкой я был очень тощий и плохо ел. Мои домашние были в отчаянии, они уговаривали меня, сулили мне сласти, если, к примеру, я съем супу. Но я почти не притрагивался к обеду. А тут, "на охоте", я сам, по собственному почину, забирал еду, как добычу охотника, в свою палатку и там в одиночестве пожирал все, что приносил. О моей игре узнали и стали потихоньку подкладывать на полки самое вкусное и питательное. Ах, какая это была отличная игра! - И Лев тихонько засмеялся у самого уха Александра. - А вы играли так, Александр? - спросил он и снова, не дождавшись ответа Есипова, засмеялся. - Нелепость какая, сидим голые под одним плащом, пять месяцев делим пищу и кров, плечо к плечу сражаемся, считаемся первыми друзьями, а говорим друг другу "вы"! Как вам это покажется?!

Александр смущенно завозился под плащом.

- Я полагал, вы сочтете это фамильярностью, - вымолвил он. - Ведь вы, Лев...

- Ну, так вот: с сего знаменательного часа переходим на "ты", решительно объявил Мечников. - А возьмем Палермо, так закрепим наш брудершафт по-настоящему. Сейчас же изволь, брат, выбранить меня! потребовал он. - Да не стесняйся, не стесняйся, бранись хорошенько, как полагается, - прибавил он, заметив, что Александр как будто колеблется.

- Ты... мерзкий насмешник, циник, ироник... - начал Александр и вдруг с внезапным порывом чмокнул Льва в щеку. - Знаешь, я очень горд и рад, что ты называешь меня другом! - закончил он.

- Ну спасибо, - тихонько сказал очень довольный Лев. - Знаешь, хотя ты и бранишь меня циником, а я верю в людей и верю в нашу дружбу. - Ему, видимо, хотелось вернуться к давешнему разговору. - Да, ты мне еще не сказал, случалось ли тебе играть в путешествия.

Александр покачал головой, и теплые капли с его волос упали на лицо Мечникова.

- Нет, Левушка, не приходилось, - сказал он каким-то тусклым голосом. - Ведь у меня, по правде говоря, и детства-то не было. - Он чуть помолчал. - Ведь вы, наверное, знаете...

- Знаешь, - тотчас же поправил его Лев.

- Что? Ах да, ведь мы же теперь на "ты", - спохватился Александр. Он под плащом пожал руку Льва горячей рукой. - Какой же ты хороший, Левушка! Ведь за мою жизнь по-настоящему ласкова со мной была одна только няня Василиса, а гуманен - мой гувернер-швейцарец. Матери своей я не помню, а отец...

Лев почувствовал, как при слове "отец" плечи Александра дрогнули, будто его зазнобило.

- Ну полно, полно, брось, забудь, - поспешно заговорил он. - И бога ради, прости меня за мои никчемные воспоминания. Сам не знаю, почему вдруг такой стих нашел.

- И прекрасно, и отлично, что нашел! - пылко возразил Александр. - Я вот тоже недавно вспоминал, как мы с тобой познакомились в Новый год у Дреминых на Васильевском. Помнишь?

- Неужто это было только в Новый год?! - искрение удивился Мечников. - Подумать только! Всего пять месяцев с небольшим прошло, а кажется - протекли годы... Петербург, снег, студенты - как давно все это было! Ты скучаешь по России? - неожиданно спросил он.

- Не скучаю, это не то слово, - отвечал Александр. - Я раньше не понимал, когда говорили, что у кого-то тоска по родине. А теперь иногда, как вспомню нашу псковскую деревню, запах скошенных лугов или как я катался зимой на коньках на пруду, так прямо сердце замрет... А вот есть же такие люди, как этот Датто, - задумчиво продолжал Александр. Изменник. Предатель. Что может быть страшнее! И какая страшная должна быть жизнь у такого человека, - сказал он, снова зябко подрагивая.

- Он плохо кончит, я уверен, - отозвался Мечников. - Ах, Саша, как мне хочется записать все, что было с нами в этой экспедиции! И про Датто и про наших друзей...

- Ну разумеется, ты непременно должен записывать все-все! - подхватил Александр. - Ты только представь себе: вот будущий историк берется написать о Гарибальди, о его походах, и вдруг находка - записки очевидца! И не просто очевидца, а очевидца просвещенного, умного, одаренного многими талантами...

- Ну, уж ты выдумаешь! - пробормотал донельзя польщенный Мечников.

- Нет, нет, я правду говорю, - настаивал Александр. - А как такие записки пригодятся нашим, в России, ты только подумай! - Он вдруг остановился, схватил друга за руку. - Послушай, а может, пока мы здесь воюем, там, у нас, уже освободили крестьян и наступила новая жизнь? - Он с трепетом ждал ответа Мечникова.

Лев покачал головой:

- Вряд ли. Мы услышали бы об этом. Ведь Гарибальди получает депеши, он непременно сказал бы нам. Ведь он всегда интересуется тем, что делается в России.

Александр понурился.

- Да, да, я и не подумал об этом... Ах, как мечтается иногда об этой новой жизни! Наверное, мой гувернер месье Эвиан был прав, когда говорил, что я всю жизнь буду стремиться к недостижимому. - Он вздохнул. - А помнишь, Левушка, как ты иронически осматривал меня, когда у Дреминых я выскочил и предложил себя в товарищи? Ты тогда не верил, что я могу быть тебе хорошим, настоящим товарищем? Ведь правда, не верил?

- Нет, я сразу, как только ты мне руку протянул, поверил в тебя, проникновенно отвечал Лов. - А ты не жалеешь, что поехал со мной, с таким авантюрным бродягой?