Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

Они сцепились в схватке, Грених держал следователя за правое запястье и за горло и теснил к углу, где стоял керамический вазон с чахлой китайской розой. Мезенцев левой рукой оттягивал Грениха за шиворот, а пистолетом норовил двинуть в лицо. С грохотом оба повалились на цветок и разбили вазон. Мезенцев вывернулся и наставил на Грениха пистолет. Но не выстрелил.

Он уже дважды не нажал на спусковой крючок: сейчас и когда профессор прыгнул, хотя времени было предостаточно. Константин Федорович успел это понять, но не догадался о причине сразу и вновь набросился на правую руку старшего следователя, стремясь завладеть оружием.

Они еще долго катались по полу, меся телами черепки вазона, куски сухой глины и поломанный цветок. Грених получал короткие удары по носу и зубам ручкой браунинга, никак не преуспевая. Наконец до него дошло, что Мезенцев, пока тащил Риту, повернул флажок предохранителя, чтобы избежать случайного выстрела, а когда целился, не снял его. Этот негодяй берег пулю, собираясь пустить ее под нужным углом, чтобы все так выглядело, словно Рита стреляла в Грениха с подножья сцены. Знал, что в следствии такие детали очень важны. И к чему были все эти уговоры, мол, переходи на мою сторону? Он выжидал, юлил в надежде, что профессор ослабит бдительность, отвлечется, чтобы огреть чем-нибудь по затылку, отволочь к сцене. Выстрелить в неподвижное, несопротивляющееся тело ведь куда надежней. Вот тогда-то все было бы красиво и чисто, как просил Брауде, комбинация бы сошлась аки пазл: гипнотизер повержен, при нем пособники: мертвые любовница-эмигрантка, помощник Петя, актеры Мейерхольда.

Эта мысль привела Грениха в бешенство.

Оставив в покое правую руку, он извернулся, саданул следователя кулаком по уху, обхватил его голову и вжал большой палец в глаз. Да так сильно, что лопнуло глазное яблоко и брызнула водянистая влага. Он выпустил изогнувшегося дугой противника, не ожидав от себя такой силы. Иногда он не мог ее рассчитать, бывало, работая кулаками, ломал стену. Ослепший на один глаз Мезенцев, рыча, стал заваливаться, открывшись для удара. И Грених одним коротким движением локтя в область солнечного сплетения припечатал его к полу.

Смерть от удара в рефлекторную часть случилась бы вряд ли, да Грених и не собирался убивать. Но сбить дыхание это могло.

Мезенцев захрипел, действуя на автомате, перевернулся на бок, соединил две ладони, почти вслепую щелкнул флажком предохранителя, следом курком и выстрелил.

Грених успел отползти шага на три и ясно увидел, как сдвинулся затвор-кожух, показался, точно язык кобры, стальной ствол, сверкнула искра, и тело прожгло током – непонятно, куда угодила пуля, показалось, что в самое сердце. Через секунду, оглушенный, парализованный, он лежал, глядя на кряхтящую и задыхающуюся фигуру, облаченную в нелепые шаровары и шелк восточной рубашки, повязанной красным кушаком. Старший следователь тщетно пытался перевернуться со спины на бок, его рвало – нечто желчно-красное фонтанчиком вытекало изо рта.

Не чувствуя своего тела, будто погруженный в воду, Грених оттолкнулся от пола правой рукой и тут же упал, оттолкнулся левой – удержался. Он подтянулся на колени, дополз до следователя и повернул его на бок. С покрытым густой испариной лбом, с заплывшим глазом и бесцветными губами, посиневший, как утопленник, Мезенцев лежал на самом краю лестничной площадки и судорожно вдыхал воздух, прижимая к груди кулак с пистолетом, который даже сейчас не выпустил. Его продолжало рвать, но совсем недолго. Отхрипев, он обмяк, голова его свесилась с верхней ступеньки.

Опираясь на одну руку, Грених стоял над ним на коленях, постепенно осознавая, что, сбив ударом локтя сердечный ритм, все же вызвал у Мезенцева рефлекторную остановку сердца. Непослушными пальцами он потянулся к его шее – пульс был настолько слабым, что едва прощупывался: ударов двадцать в минуту, затем десять, а потом он и вовсе стих. Да и весь вид Мезенцева говорил, что он не жилец. Человеком он был в возрасте, прошедшим непростые полевые условия, множество раз ранен, имел склонность к стенокардии.

Грених с ужасом глядел на его неподвижное тело. Он убил старшего следователя. Сделал это точно профессиональный убийца, знающий все слабые части человеческого тела. Быстрый удар тупым предметом в солнечное сплетение почти не оставляет синяков, но мгновенно выводит сердце из строя, а если оно пошаливает, может привести к смерти. Как только что и случилось.

Судорожно профессор перевернул Мезенцева обратно на спину и попытался сделать несколько толчковых движений в грудную клетку, но одна его рука не слушалась, вторая была вялой, глубины нажатия не хватало, чтобы массаж сердца возымел результат. Он снова принялся искать пульс, не нашел и опустился на пятки, скривившись от жжения в груди. Хотел вдохнуть глубже, но легкие как будто онемели. Взбудораженный острой болью, которая только теперь начинала проклевываться сквозь плотную плеву шока, он чуть отрезвел, стал соображать, куда попало выстрелом, прострелено ли легкое, раздроблены ли ребра. Правая рука висела плетью, едва-едва могла шевелиться, левая, отозвавшись на веление мозга, медленно поползла к воротнику плаща, оказавшемуся мокрым.

– Насквозь не пробило? – одними губами, беззвучно спросил Грених самого себя, тотчас ощутив вкус металла во рту.

Ранение слепое – несомненно, удача. Пуля впилась справа между вторым и третьим ребром, задев третье, ближе к плечу. Получи он сквозное, не смог бы ни двигаться, ни разговаривать, лег бы между Ритой и следователем и истек кровью. Наверное, попался старый, отсыревший патрон, угораздило же хранить их в ванной… Но, если кровь пошла горлом, это значит – поврежденная плевра и, возможно, гемопневмоторакс. Плохо, очень плохо…

Он стянул с себя плащ, стянул пиджак, поддел один его рукав под мышкой, другой закинул на плечо, кое-как негнущимися пальцами завязал концы, сдвинул воротник на грудь, пытаясь так его пристроить, чтобы плотная складка прикрыла раневое отверстие.

Надо было уходить из этого проклятого театра, пока не явился угрозыск. Грених понимал, что уходом этим он навредит себе, что лучше дождаться людей, которые отвезли бы его в больницу. Но он не хотел, чтобы свершилась несправедливость, которую задумал Мезенцев. Он не хотел, чтобы его застали в этом театре. Пусть те, кто это спланировал, сами все расхлебывают.

Медленно передвигаясь, он добрался до входных дверей – благодаря побегу труппы они оставались незапертыми, и вышел на воздух. Он оставлял в стенах театра умирающего Петю, труп преступного следователя Губсуда и мертвую Риту, которая принесла его проклятый браунинг, желая патетично расстаться с жизнью, при этом прихватив с собой парочку жертв.

Небо над