Тень великого колдуна (СИ) - Шумских Светлана Геннадьевна

— Только попробуй! Умбра, не смей! Слышишь, не смей! Я тебе приказываю!

Отброшенный за спину клинок возмущено тренькнул, утягивая за собой истерически верещащее приведение. Ничего, это всегда трудно, делать первый шаг. Я ощутила почти физическую боль, словно перешагивала через саму себя, выворачиваясь наизнанку. Наши ладони встретились в крепком уверенном рукопожатии.

— Правильный выбор. — Симург облегченно рассмеялся. — Обещаю, ты не пожалеешь.

— Уже нет…  — Мимолетные сомнения спокойно полетели себе дальше, и я даже смогла ответно улыбнуться.

— Тогда не будем медлить. — Он слегка нахмурил брови, пытаясь освободиться от моего крепкого рукопожатия. Так и не сумев справиться, алхимик недоуменно поднял на меня глаза. Улыбка еще блуждала на его губах, когда я резко отступила к краю бездны. И только когда зеленая вода со свистом понеслась нам на встречу, он опомнился и забился в диком, отчаянном крике.

— Умбра! — В это мгновенье Тимхо Митич позабыл обо всем на свете, в том числе и о своей сестренке, оставшейся сиротливо лежать на каменистой земле. Не жалея покалеченной ноги и сдирая пальцы в кровь, мальчишка дополз до кручи и холодея, заглянул в разверзшуюся брызгами водяную глотку. Озеро заглотило подачку с всплеском похожим на клацанье клыкастой пасти и тут же утянуло на дно, выдохнув в воздух облако кислого дыма. Взбурлившая желтой пеной поверхность стала медленно окрашиваться жуткими бурыми пятнами вперемешку с пучками волос, костями и полосками кожи. Это была страшная смерть. Это было ужасное зрелище, но Тимхо не мог оторваться. Слезы градом катились по щекам, хотя им, казалось бы, уже неоткуда было взяться.

Последняя черная крупинка легко скатились по гладкому стеклянному склону, часов и грациозно спикировала на вершину песчаной пирамиды. Часы на миг застыли в немом совершенстве и тут же разлетелись на сотни мельчайших осколков, зависших в воздухе сверкающей пылью.

Сидящий в кресле мужчина перевел взгляд на свою тень, медленно расползавшуюся под ногами чернильным пятном, и со стоном запустил пальцы в серебряные, совершенно седые волосы.

Легкий чуть уловимый шелест, похожий на соприкосновение лепестков распускающегося цветка. Широкие крылья раскрылись и вспыхнули понизительной белизной, отражая последние солнечные лучи. Могущественная повелительница Цеву, единственная наследница престола Белогорья, повелевающая волей, знающая истину, равно читающая мысли и судьбы, опустила голову и горько разревелась, словно маленькая, беспомощная девочка.

День закончился. И, стирая тени, наступила ночь.

— Укум…

Вода. Толщенные пласты зеленой воды. Мутные светло салатовые, потом оливковые, потом темно-зеленые, как прослойки на срезе нефрита или ряды чешуек на гибком хвосте. Все ниже и ниже, пока кажущаяся уже бесконечной глубина внезапно не обрывается прикосновением плавного донного изгиба…

— Укум намус…

Вода движется. Постоянно движется. Закручивается тугими струями, свиваясь в кольца-воронки. Грациозно изгибается, перебирая бесчисленными пальпами-потоками…

— Агхруш, донгаз агадзута су пеел сибир ла дуг…

Словно огромное древнее существо, много старше жизни и смерти…

— … мне пока трудно разобраться в твоем языке, но донгаз, кажется, значит, оскопленная свинья, а сибир — посох?

— Длинный кривой посох. — Машинально поправила я. — … это ж надо так гиджски сдохнуть… стоп… это что, я думаю?!

Я огляделась. Это было непривычно. Меня не было! Ни рук, ни ног, ни даже живописной горстки костей. Только тошнотворная мутная зелень вокруг. А откуда этот голос? Послышалось? Но ушей у меня вроде как тоже не наблюдается… и как такое может быть? Я же, отчетливо помню, как расползалась кусками…

— Погибло только человеческое тело и темная субстанция игига.

— Да, но что тогда осталось?

Зеленая муть неожиданно резко сгустилась, вытягиваясь гибким рыбоподобным телом. Заколыхалось сотнями извивающихся щупальцев. Скрестила на груди изящные руки с тонкими непропорционально длинными пальцами. Склонила на бок гладкую продолговатую голову.

— Душа.

— Душа? Но у игигов нет души. Сайтас говорил…

— Сайтас… Сайтас…  — Большие раскосые глаза на плоском безносом лице подернулись пленкой, за которой впервые промелькнуло нечто напоминающее человеческое чувство. Злость. — «Тот самый» великий колдун? Как же, встречались.

— Не знала, что вы хорошие знакомые. — Забросила невод я. — Правда, он душка?

— Он негодяй! — Внезапно взорвалась хозяйка озера.

— Мерзавец.

— Наглец!

— И не говорите.

— Самоуверенный бесцеремонный юнец!

Это уже было забавно. Но, вместе с тем, что-то подсказывало, что это создание имело полное право назвать Хозяина милым карапузом, древних богов мелкой шантрапой, а легендарного дракона Усумгала, который в силу своих странных гастрономических привязанностей раз в каждое тысячелетие с начала основания мира пытается заглотить солнце, жалкой козявкой.

— Он и еще его шумные, невыносимые спутники! Имел наглость осквернить мое озеро! Неслыханно! Устроить пьянку на заветных берегах, священных еще до всех святынь появленья!

Кажется, тут дело пахнет очередным научным симпозиумом, когда Хозяин вместе с шайкой таких же гульцапнутых на всю голову колдунов запирались у Сайтаса в кабинете с парой-тройкой бочек вина, а потом пускались во все тяжкие, устраивая Армагеддон во всех подвернувшихся под нетрезвую руку мирах…

— Но когда они вскипятили вечные, гордые воды, заставили их бурлить и опорожнили огромные бочки душистые масла и снадобья, заставившие волны взбиваться густой белой пегой, как в дешевых купальнях, я не смогла больше хранить покой. Я, сама Творящая, явилась нечестивым, дабы они умерили свою спесь и преисполнились почтением. И они, увидев меня, убоялись и принесли положенные извинения. Только этот дикий невоспитанный колдун осмелился перечить и даже угрожать! Мне Творящей?! Если бы не расторопные друзья, умыкнувшие его у меня из-под носа, ему бы не помогла и вся мощь его великого дара!

— Жаль. Если бы вы успели, может быть, он бы уже не успел создать себе новую живую игрушку.

Почудилось, что моя собеседница улыбнулась, хотя рот больше похожий на клюв осьминога постоянно оставался неподвижно закрытым. Ладонь раскрылась и сложилась, словно причудливый веер. Указательный палец прочертил короткую горизонтальную линию, моментально вспыхнувшую ярким золотым светом.

— Так пишется «смерть» на твоем языке. Этот знак символизирует единицу. Например, человек. Что в нем уникально и единично? Разум. Но разум без тела мертв. Умрет тело, погаснет разум.

Легкое движение и над первой чертой загорелась вторая.

— Тело без разума тоже суть смерть.

Две горизонтальные черты пересекла одна вертикальная.

— Вот так на твоем языке пишется «жизнь». Когда разум и тело связаны вместе. Душой или магией.

— И какая веревка крепче?

— Никакая. Неудачная аналогия. В этом отношении душа больше похожа на воздух. Без него пламя мысли не возгорит даже из самого лучшего дерева. Тепло огня — это жизнь. Судьба решит будет ли это тепло домашнего очага, костра на обочине, пепелищ на поле брани, кузнечных мехов либо раскаленных пыточных инструментов. Но рано или поздно огонь догорает. Всегда. Дерево всегда превращается в пепел. Всегда. И воздух скоро забывает о теплоте и уюте, снова превращаясь в холодный безжизненный ветер.

— Ты забыла добавить слово всегда. Вся эта возвышенная болтовня — намек на то, что я все равно сдохну?

— Именно тебе больше не суждено быть. Ты должна стать частью мира. И я никогда ничего не забываю. — Иероглиф «жизнь» померк, оставив лишь пару золотых искорок в выпуклых, похожих на прозрачные пиалы глазах. — Ответь на вопрос, девочка. Почему ты здесь?

— Шла мимо, поскользнулась, упала? — Попыталась отшутиться я. — Как вариант.