Ветвления судьбы Жоржа Коваля. Том II. Книга II - Юрий Александрович Лебедев

с гл. ассистентом профессора Урея – Давруном Виттенбергом. 2. Связи “Катализатора” (осн<овное> напр<авлени>-е его исп<ользовани>-я – атом) 3. Подольский. Обращался в полпредство с предложением поехать в С. С. для разработки проблемы урана-235.

Дочери [“Катализатора”] в СССР. “В случае успешной работы “Катализатора” по добыче интерес<ующи>-х нас сведений и мат<ериа>-лов мы можем оказать его дочерям мат<ериальную>. помощь».[321]

Первый абзац вызывает восхищение своей прозорливостью – чёткое осознание важности и своевременности проблемы создания атомного оружия.

Но вот второй – это уже «блуждание вслепую», поскольку, если Г. Юри («проф. Урей») действительно был одним из значимых участников Манхэттенского проекта (занимался разделением изотопов урана), то ни В. Н. Ипатьев (вероятно, именно он, «невозвращенец», химик-каталитик с мировым именем и основатель нефтехимии в США, проходил в переписке под оперативным псевдонимом «Катализатор»), ни Б. Я. Подольский никакой существенной роли в американском атомном проекте не играли. Более того, вызывает сомнение сам факт причастности В. Н. Ипатьева к Манхэттенскому проекту.

А третий абзац – это просто заготовка для обыкновенного шантажа в случае вербовки В. Н. Ипатьева и игры на его отцовском горе – оставленной в СССР дочери Анне.[322] Здесь же и типичная энкавэдешная путаница – вторая «дочь», приписанная «органами» В. Н. Ипатьеву, Евдокия, была дочерью его брата (тоже иммигранта, но не в США, а в Чехословакию), инженера Н. Н. Ипатьева, бывшего владельца знаменитого «ипатьевского дома», где была расстреляна семья императора Николая II.

И это не единичный пример. Тогда же резидентурой НКГБ был «обнаружен» радиохимик А. В. Гроссе:

«Проблемами урана-235 успешно занимается Аристид Викторович Гроссе, сын барона, русского консула в Шанхае до революции. В Шанхае живет его брат Лев, к<оторы>-й в 1940 г. обращался там в сов. Генконс<ульст>-во с просьбой принять его и брата в сов. Гражд<анст>-во. Аристид работал в Колумб. ун-те. Друг “Катализатора”. Оба работали над радиоакт<ивны>-ми вещ<ества>-ми в Германии и одновременно вместе с невозвращенцем Ипатьевым переехали в США. Сейчас Аристид Гроссе имеет мировую известность. Лев Гроссе опять поднял в<опро>-с о переезде в СССР. Посылаем вам его письмо к “ у”, к<оторо>-е необходимо использовать для встречи с ним. Если захочет в СССР, можно использовать для развертывания работы с ним: мол, такой переезд возможен только по окончании войны, а пока должен доказать его лучшие чувства к нам».[323]

Аристид Гроссе действительно занимался радиохимией и в Германии у О. Гана, и в рамках Манхэттенского проекта. Он приобрёл известность, как исследователь протактиния (он первым получил металлический протактиний), но собственно к атомной бомбе его работы имели косвенное отношение. В СССР он не рвался, а вот его брат Лев, через которого предполагался выход на Аристида, мечту свою осуществил:

«Лев Викторович Гроссе – талантливый поэт-философ, выпустивший ряд сборников своих произведений. Вернулся в 1948 году в СССР вместе с женой Натальей Ильиной. Жил в Ярославле, был арестован и отправлен в Бутырскую тюрьму в Москве, где умер в начале 1950-х годов мучительной смертью, не пережив пыток».[324]

Обещание «материальной помощи» дочерям основателя нефтехимии США в случае, если он пойдёт на сотрудничество с НКГБ, и «заманивание» Льва Гроссе в СССР, конечно, рутинные «косяки» в тогдашней оперативной работе разведки, но вот факт организации тайной экспедиции на Таймыр для поиска урановых руд в 1942 г., безусловно, говорит о личной стратегической дальновидности Л. П. Берии…

Это – одна из составляющих специфики modus operandi Берии. Таким же стратегически дальновидным он был и в политике. Вот как охарактеризовал политическое поведение Берии член Спецкомитета ГКО, руководитель строительства завода по обогащению урана и фактический его сменщик на посту административного руководителя советской атомной программы (будущий министр Среднего машиностроения СССР с 1953 г.) В. А. Малышев на Пленуме ЦК КПСС:

«Берия оттирал одного за другим испытанных и проверенных партийных товарищей… добивался диктаторского положения в партии и стране».[325]

При этом, простодушно констатирует Малышев, делал это так, что

«у нас душа болела, а мозговать не очень-то могли».[326]

А Берия «мозговать» мог…

Первые шаги Курчатова

Разумеется, в 1942 году об этих секретных операциях НКГБ никто не знал даже в «заинтересованных кругах». Однако разведывательные материалы и по Англии, и по США накапливались, и игнорировать их было уже нельзя.

Работа над бомбой началась. Официально – 28 сентября 1942 года с распоряжения ГКО № 2352сс «Об организации работ по урану». В связи с этим в Москву был вызван И. В. Курчатов, которого «присматривали» на роль научного руководителя начинавшегося советского атомного проекта.

14.23. И. В. Курчатов. Фото начала 40-х гг.[327]

И, по указанию Молотова[328] ознакомили его с разведывательными материалами «по урану». Это было необходимо и НКГБ – Центру нужно было давать ориентировки зарубежной агентуре, а специалистов по уже присланным материалам в НКГБ не было.

Курчатов разобрался с документами и дал конкретные ориентировки. Но важнее то, что сам он вынес из знакомства с материалами разведки:

«В исследовании проблемы урана советская наука значительно отстала от науки Англии и Америки и располагает в данное время несравненно меньшей материальной базой для производства экспериментальных работ».[329]

Подчёркнутое выделено самим Курчатовым. Я думаю, что для Курчатова это знакомство было шокирующим. К этому времени он, конечно, понимал, что мы отстали в атомной гонке. Но чтобы настолько отстали, он не ожидал. К тому же оказалось, что ему выдали документы только за 1941 год. И Курчатов недоумевает:

«За истекающий 1942 год, несомненно, работа получила дальнейшее и весьма широкое развитие…».[330]

Здесь явно чувствуется упрёк – мол, почему «кино» прервали на самом интересном месте?

Если бы сам Молотов задал вопрос о причинах неполноты предоставленной Курчатову информации, то со стороны НКГБ это объяснилось бы тем, что и Курчатова ещё нужно было проверять – решения о научном руководителе работы «по урану» в целом ещё не было принято.

Но истинная причина была, вероятно, в другом. Работа Курчатова в Кремле с донесениями разведки продолжалась не один день. Как вспоминает Молотов,

«Курчатов несколько дней сидел в Кремле, у меня, над этими материалами»[331]

И в течение этих дней Курчатов сидел, разумеется, не в кабинете Молотова, а в каком-то особом помещении, где наверняка общался с представителями разведки и делился с ними некоторыми своими впечатлениями от