Незамужняя жена - Нина Соломон

Среди счетов она обнаружила письмо из «Идеальной пары». В обычном состоянии она разорвала бы его пополам, но после встречи со странным мистером Дубровски ее любопытство было задето.

Распечатав конверт, Грейс увидела, что ошиблась. Это было письмо от компании по производству губной помады; в нем сообщалось, что необходимо выплатить дополнительно пять долларов девяносто пять центов за тюбик, а также по возможности прислать еще один образец помады, который будет отправлен в лабораторию в Миннесоте для дальнейших анализов.

Грейс была разочарована. Почти не сомневаясь, что у нее не осталось больше ни тюбика помады, она на всякий случай пошла в ванную и порылась в своей виниловой косметичке — не завалялось ли что-нибудь там. Грейс хранила косметичку на подоконнике над сломанной батареей, потому что мать однажды сказала ей, что срок годности косметики сокращается, если она подвергается воздействию жары или влажности, и посоветовала держать запасную помаду в морозильнике. Если бы Грейс следовала всем советам своих родителей по правильному хранению, то морозильник у нее был бы битком набит фотопленкой, батарейками, чулками и косметикой, а возможно, даже и лампочками.

Косметичка была переполнена увлажнителями, тенями для глаз, образцами духов, помады и румян, блестящей пудрой, бесцветным губным блеском для губ, металлическими карандашами с тушью и множеством бросающих вызов времени лосьонов, которые подарила ей мать и которыми Грейс никогда не пользовалась. Франсин снабжала ее остатками обедов и ужинов, мать — косметической продукцией. Грейс испытывала укол совести, стоило ей лишь подумать о том, чтобы швырнуть косметичку в мусор — как и при мысли о том, чтобы сделать нечто подобное с фрикадельками Франсин.

Она уже собиралась прекратить дальнейшие поиски, когда заметила оранжевый флакон с гидратным спреем для тела под названием «Счастье». На обратной стороне флакона Грейс прочла: «Опрыскайтесь и будьте счастливы».

Не устояв перед таким соблазном, она сняла крышку и опрыскала шею и предплечья. «Вреда от него не будет», — сказала в свое время мать. Цитрусовый запах был довольно приятным, но никаких других эффектов Грейс не заметила. Если бы только это было так просто, подумала она, бросая спрей обратно в прозрачную косметичку, и пошла одеваться.

Она выбрала кремовый кашемировый свитер с высоким воротником и новую фиолетовую юбку из замши — наиболее, по ее мнению, подходящий ансамбль для того, чтобы навестить бабушку в доме для престарелых.

Грейс не относилась к числу опытных покупателей и чаще всего перекладывала принятие «портновских» решений на других. Элиот, продавец у «Барни», звонил ей всякий раз, когда к ним поступало что-нибудь, что, с их точки зрения, ей шло, как, например, совершенно необходимые черные брюки, гофрированная розовая блуза без воротника и рукавов или расшитый бисером шелковый саронг, который Грейс позднее увидела предлагаемым за десятую долю названной ими цены, когда вместе с матерью совершала набег на распродажу у «Вудбери». Вчера Элиот оставил сообщение о том, что отложил для Грейс замшевую юбку, но, когда она пришла примерить ее, он со всей учтивостью (неспособной, впрочем, замаскировать его вздернутую бровь) констатировал, что они немного напутали с размером. Приличия удержали его от предположения, что они напутали еще кое с чем. «Она растянется», — заверил он Грейс.

Грейс припомнила многочисленные субботние вылазки в магазины, совершавшейся ими с матерью на протяжении долгих лет, после которых обе часто возвращались домой с одинаковыми нарядами: это могли быть шелковые блузки с кружевными вставками и рукавами «колокольчиком» или мини-платья с ярким цветочным узором и «знаками мира» на белых поясах. Умение делать покупки составляло сильную сторону ее матери, равно как и служило родом терапии — панацеей от всех хворей и недугов. Они часами перерывали вешалки, а потом, нагруженные пакетами, устремлялись в ближайшую закусочную, чтобы, как выражалась Полетт, немного взбодриться; перекусон состоял из половины мускусной дыни, бургера и большой бутылки колы. Однако, к концу дня Грейс страшно уставала. В то время как для матери одежда была средством добиться желанного имиджа для себя и дочери, дочь смотрела на очередную покупку как на еще один нелепый наряд.

Когда Грейс было пятнадцать, она порвала со своим первым парнем. Мать, не тратя время на расспросы о подробностях разрыва, заявилась в спальню Грейс с коробкой конфет «Причуда» и бумажными носовыми платками — так, словно всю жизнь готовилась к этому знаменательному моменту, связующему звену в отношениях матери и дочери. Грейс впала в какое-то оцепенение и даже не могла плакать.

— Я слышала, ты порвала с этим душкой Джейми. Что случилось? — спросила мать.

Грейс подобрала под себя ноги и попыталась найти нужные слова.

— Я перестала чувствовать себя собой, — спокойно ответила она.

Мать недоуменно посмотрела на нее.

— Ты все та же. Джейми любил тебя такой, какая ты есть.

— Дело не в нем. Дело во мне. Это было, как если бы я нашла идеальное платье, носила его каждый день и никогда не хотела сменить… помнишь, как то платье в горошек, которое я носила, пока не выросла?

— Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду, — кивнув, сказала мать. — Разнообразие придает жизни остроту. Но то платье великолепно смотрелось на тебе.

— Только чем больше я его носила, тем меньше себе в нем нравилась. Я не знала, чего от меня ждут и что хотят, чтобы я носила. Было такое чувство, будто у меня нет других платьев. — Мать обняла ее за плечи и сунула ей коробку с засахаренной кукурузой и пачку носовых платков.

— Не волнуйся, милочка, — сказала она. — «Лорд и Тейлор» открыты до девяти, и у них распродажа в молодежном отделе. Мы снова сделаем тебя такой, какая ты есть, не успеешь и глазом моргнуть.

Грейс застегнула молнию на юбке и заколола волосы. Она и думать не могла, что ее мать способна на что-то большее, и принимала все добрые намерения Полетт, даже если они проявлялись в форме платьев с оборочками и бирюзовых поясов, но в мыслях по-прежнему пребывала в какой-то метафорической гардеробной, примеривая одежду, выбранную кем-то другим.

Заскочив на кухню наскоро выпить чашку чая, Грейс открыла буфет и там, рядом с жестяной банкой мятного чая, увидела знакомый серебристый тюбик, светящийся, как маяк во тьме. Она была поражена — уж больно странное место для помады, но это было очень похоже на нее — по рассеянности оставить ее тут. Она почувствовала прилив радости, какая обычно приходит рождественским утром.