Незамужняя жена - Нина Соломон

Грейс запустила руки в карманы. Карманы, в которых когда-то лежали ключи Лэза и мелочь, куда он столько раз засовывал руки, чтобы согреть их, теперь были пусты. Исчезли даже «спасительные» таблетки. У Грейс возникло чувство, что ее обчистил какой-то призрачный карманник. Она задумалась: не могли ли исчезнувшие предметы привести ее к исчезнувшему мужу — след, по которому, она знала, пока не время идти. А сейчас — еще одно чудо в решете.

…Долорес поджидала ее в дверях. Грейс повесила пальто, приготовившись вписать в перечень покупок какое-нибудь чистящее средство — наверное, у Долорес кончились все «Чистоблески» и масляное мыло, которыми Марисоль пользовалась направо и налево и которые могли насквозь пропитать даже воскресный номер «Таймс», так что страницы почти просвечивали.

— Извините, — начала Долорес, — Марисоль говорит, что сеньор Брукмен забыл заплатить ей.

Грейс была ошеломлена. Она всегда аккуратно выписывала чеки, но потом ее осенило, что Лэз наверняка всегда платил Марисоль наличными.

— Сколько мы ей должны? — спросила Грейс.

— За cinco[9] недель, — ответила Долорес.

Когда Грейс услышала цифру, даже по-испански, у нее закружилась голова. Ей всегда казалось, что Лэз ушел всего несколько дней назад, несмотря на то что все свидетельствовало об обратном, как, например, тот факт, что запас полуфабрикатов из гастронома, которые доставлялись пачками по пятьдесят упаковок, истощился уже более чем наполовину. Грейс перестала считать дни где-то примерно со дня рождения Лэза. Вполне вероятно, что ноябрь тоже заморозили в одном из контейнеров Франсин.

— Cinco? — повторила Грейс. Она открыла бумажник и отдала Долорес все наличные, которые у нее были. — Я сейчас схожу в банк за остальным. Пожалуйста, скажи Марисоль, что мне очень жаль.

Зазвонил телефон. Грейс сняла трубку, приготовившись услышать голос налогового инспектора.

— Грейс? Это Хлоя.

— Хлоя… — повторила Грейс. — Как я рада тебя слышать. Мне так жаль твою маму. Что же ты мне не позвонила?

— Сама знаешь, как это бывает. — Хлоя шмыгнула носом. — Такой удар. — И снова пауза. Потом она сказала: — Значит, ты собираешься в Чикаго?

— На свой день рождения, — ответила Грейс, хотя уже сожалела об этих планах.

— Вместе с Лэзом? — поинтересовалась Хлоя.

— Да, он будет занят на одной конференции, но я подумала, что, если хочешь, мы могли бы провести какое-то время вместе.

— Долго же мы не виделись.

— Знаю. Мне, правда, очень жаль, но я была в отключке, — сказала Грейс.

— Я тоже. Давай договоримся, что такого больше никогда не случится.

Грейс повесила трубку и набрала бесплатный номер агента бюро путешествий, работавшего со скидкой (этот номер когда-то дал ей отец), и заказала билеты на самолет до Чикаго накануне дня своего рождения, используя льготы для постоянных клиентов, накопленные Лэзом за время его многочисленных межконтинентальных перелетов. По привычке она попросила два передних места — Лэз любил сидеть вытянув ноги. Когда Грейс осознала свою ошибку, агент уже принял заказ, так что она решила пока ничего не предпринимать. Она попыталась убедить себя, что делает все это, чтобы не тратить лишнего времени, но на самом деле при мысли о путешествии в одиночку все внутри у нее начинало дрожать мелкой дрожью, которую до какой-то степени умеряло сознание бестелесного присутствия Лэза. Он был вроде ее нового воображаемого парня — если бы только не требовал столько внимания.

Вечером Грейс приводила все в порядок после Долорес. У Долорес была родственная Грейс склонность запихивать вещи в совершенно неподходящие места — лишь бы влезли, и Грейс обнаружила пакет с пряжей в стойке для зонтиков. Открыв пакет, она достала вязальный крючок и моток пряжи. Потом сняла бумажный чехол, определила, где у крючка конец, и начала набирать петли. Сначала все выходило медленно и с трудом, но скоро пряжа начала легко скользить у нее между пальцами, и петли образовывались как бы сами собой. Когда цепочка стала достаточно длинной, Грейс начала проталкивать нить сквозь уже вывязанное, наматывая ее на крючок, пока не дошла до конца первого ряда. Края загибались, и в целом получалось невесть что, но, связав еще несколько рядов, Грейс начала различать рисунок.

Трудно сказать, сколько времени провела она за этим совершенно бездумным занятием. Куски пряжи чередовались непредсказуемо и самым приятным образом, меняя тон и толщину, мелькая фуксиновыми пятнами. Ритмично повторяющийся рисунок завораживал, гипнотизировал. Гадая, не является ли вязание своего рода наркотиком, Грейс оценивала преимущества круглосуточно торгующего магазина пряжи и привязывала кончик одного мотка к другому.

Повязав еще немного, Грейс стала уставать от повторяющегося узора и решила варьировать рисунок, добавляя петлю то тут, то там, дважды просовывая крючок сквозь одну петлю или пропуская ее, что создавало узор, напоминавший небесные созвездия. Ей не хотелось следовать заданному рисунку, однако, когда она чересчур увлеклась своими фантазиями, ей пришлось распустить несколько рядов.

Не успела она опомниться, как пакет с пряжей опустел. И, только довязав последнюю петлю, она поняла, что уже далеко за полночь и что ей действительно удалось что-то связать, — что именно, она и сама не знала: нечто вроде непрерывного, разноцветного, разноликого по текстуре потока, растянувшегося во всю длину гостиной.

17

Сказка братьев Гримм

Кейн не позвонил ни назавтра, ни на следующий день. Поначалу это было незаметно. Его звонки вовсе не отличались регулярностью — от одного или двух в день до одного в неделю, а то и реже. Дело было не в том, что он не звонит, дело было в том, как он не звонит, и тут Грейс чувствовала разницу.

Она оставила ему уже два сообщения. Первое содержало извинения, что Лэз не смог участвовать в обычной вечерней игре в хоккей — причиной было собрание акционеров, которым повязала его мать; второе являлось попыткой как-то поправить произошедшее в ресторане. Оба звонка остались без ответа.

На столе в вестибюле материализовалась еще одна кипа корреспонденции. Эта лавина почты, затопившая ее жизнь, наводила Грейс на мысль о бесконечной необходимости чистить лужайку перед домом: счета напоминали упрямый тополиный пух, а рекламные проспекты — листопад. Ей бы хотелось, чтобы хлопоты со счетами были такими же простыми, как переход на более мощную газонокосилку или более эффективный гербицид.

Среди счетов она обнаружила письмо из «Идеальной пары». В обычном состоянии она разорвала бы его пополам, но после встречи со странным мистером Дубровски ее любопытство было задето.