Незамужняя жена - Нина Соломон

Как в детстве, когда она не могла уснуть, она стала думать о бежевом свитере отца. Он преимущественно носил одежду бежевого или какого-нибудь другого нейтрального тона. Ее отец, дитя привычки, каждый день неизменно съедал один и тот же завтрак: кукурузные хлопья, полупрожаренные английские оладьи со смородиновым желе и чашка кофе с обезжиренным молоком. Грейс это представлялось надежным, успокаивающим, таким же повторяющимся и навевающим сон, как рисунок отцовского свитера. Вот и сейчас она постаралась закрыть глаза, но что-то странным образом заставляло ее держаться начеку. Она решила, что с тем же успехом может встать и повесить рождественские гирлянды.

Гирлянды лежали в кладовке за двумя большими пластиковыми мешками, рядом с неоткупоренными банками с краской и жидким раствором для плитки, которые Лэз приобрел во время одного из своих ремонтных порывов, никогда не осуществлявшихся. Гирлянды представляли собой мешанину из проводов и лампочек, аккуратно распутать которую у Грейс никогда не хватало терпения. Она предпочитала метод «с глаз долой», отнюдь не споря с тем, что на будущий год придется бежать в хозяйственный магазин за новыми гирляндами.

Она присела, пытаясь распугать проводки, переплетенные, как хромосомы после какого-нибудь эксперимента по генной инженерии. Красных и белых проводков было поровну — и тех, и других слишком много. Грейс нравилось, когда каждая веточка елки ослепительно сверкает. В прошлом году, когда они украшали елку, Лэз сказал, что если размотать гирлянды во всю длину, то они протянутся по всему мосту Джорджа Вашингтона.

Распутывая гирлянды, Грейс думала о метеоритном дожде, который они с Лэзом видели, когда были на Блок-Айленде в их первое лето. Ясной августовской ночью их приютили дюны. Лэз указал на небо, испещренное светлыми штрихами, и сказал, что его больше всего интересует, что находится там, между звездами. Грейс ответила, что предпочитает звезды сами по себе.

«Скажи, чего ты не умеешь? — спросил Лэз, еще теснее прижимая Грейс к себе. — Я люблю тебя так же сильно за то, чего в тебе нет, как за то, что есть. Может, за первое даже больше».

«Я не умею ходить колесом, — сказала она. — И быть одна». Тогда вопрос Лэза показался Грейс странным, как будто он пытался определить достоинства и недостатки фотографии по негативу, но теперь смысл его был совершенно ясен. Так или иначе, она по-прежнему предпочитала гирлянды огней.

Самым трудным в распутывании рождественских гирлянд было то, что их нельзя было тянуть слишком сильно, чтобы не размотались двойные проводки между лампочками. Грейс увидела в этом особое испытание, поскольку изначально была склонна полагаться на грубую силу. Второй мыслью было взять ножницы и перерезать провода. В конце концов она отвергла оба подхода, принудив себя к спокойствию и уравновешенности — крайне нехарактерное для нее состояние. Как-то раз Грейс прочла, что запах лаванды предположительно оказывает расслабляющее действие, и теперь с удовольствием прибегла бы к ароматерапии, будь у нее хоть одна свечка. Тогда она вознамерилась мысленно воссоздать точную копию запаха.

Через несколько минут, за которые ей удалось воспроизвести только смутный аромат яблока, она сдалась. Пусть и неудачная, попытка отвлечься достигла цели. В промежутке Грейс сумела высвободить несколько проводов из хаотической путаницы. Она подивилась плодам своего труда, после чего проверила каждый проводок, дабы убедиться, что все лампочки на месте и не перегорели.

За последние несколько дней елка прочно обосновалась в доме, расположившись в нем как гость с кучей багажа. Казалось, она выросла с тех пор, как Кейн поставил ее. Грейс сдвинула мебель, чтобы дать ветвям возможность раскинуться пошире, и понадеялась, что елка прекратит свою экспансию.

Развешивать гирлянды оказалось проще, чем ожидала Грейс. Она соединила концы, следуя естественному направлению ветвей, и вот наступил момент, когда можно было втыкать вилку в розетку. Елка вспыхнула разноцветными огнями. Отступив на несколько шагов, Грейс окинула ее восхищенным взглядом. Скоро лампочки начали мигать в идеально точной временной последовательности, что выглядело для Грейс как подражание звездам и в некотором смысле даже превосходило их беспорядочное мерцание.

Закончив работу, она почувствовала, что устала; разлившийся над парком бледный свет возвестил о приближении утра. Грейс приготовила кофе для Хосе, отнесла его вниз и, окончательно вымотавшись, снова легла.

Грейс забыла, что этим утром должна прийти племянница Марисоль, поэтому удивилась, когда ее разбудило гудение пылесоса. Она посмотрела на часы. Было почти одиннадцать. Грейс вскочила с кровати, вспомнив, что по недосмотру не оставила никаких новых свидетельств пребывания Лэза в квартире. Лэзова сторона кровати выглядела зловеще нетронутой: подушки сложены ровной горкой, стеганое одеяло не смято. Она сбросила одеяло, разворошила простыню, скрутив ее наподобие воронки торнадо. Лэз спал беспокойно, часто вытягивался наискось через всю кровать, и подушки оказывались на полу. Грейс, напротив, могла всю ночь проспать в одном положении. Поутру с ее стороны надо было всего лишь слегка пригладить покрывало и взбить подушки; тогда вообще трудно было сказать, что здесь кто-то спал.

После нескольких завершающих мазков — бритва Лэза и тюбик зубной пасты в мусорном ведре; непочатая коробочка мятных таблеток на ночном столике; дартмутский спортивный свитер, когда-то черный, а теперь выношенный до какого-то серовато-зеленого цвета, перекинут через спинку стула — мизансцена была готова. Грейс сознавала, что делает все это больше ради самой себя, чем ради племянницы Марисоль, на которую ее пристальное внимание к мелочам не могло произвести эффекта, поскольку она не была хорошо знакома с привычками Лэза.

Грейс нагнулась, чтобы выудить из-под кровати овчинные шлепанцы Лэза, и ей вдруг захотелось примерить их. Конечно, они оказались велики. Пальцы Грейс утонули во вмятинках, которые пальцы мужа оставили в толстом меху. Ногам стало жарко. Лэз носил эти шлепанцы постоянно, жалуясь, что у него зябнут ноги, но все же предпочитая эстетику голых полов или небольших ковриков однообразию цельного коврового покрытия. Однако под давлением он признавался, что его просто путает кажущееся постоянство ковровых покрытий.

За исключением кухни, каждый квадратный дюйм пола в квартире родителей Грейс, даже в кладовках и ванных комнатах, был покрыт толстыми шерстяными берберскими половиками. Ступая по ним, Грейс чувствовала себя дома. Отец даже потратился на промышленный шампунь для ковров, который каждый месяц с молитвенным видом извлекал на свет.