Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

вернулся с работы, Амена рассказала ему о случившемся. Мунни сидела на веранде и горько плакала. Выслушав все, Рохим подошел к дочери. Им овладела ярость, мощное тело его затряслось. Стоя на темной веранде, он обрушил свой гнев на Рохмота и Мехерун, выложил все, что накопилось у него на душе. Когда Рохим немного отошел, он добавил, тяжело дыша:

— Им плюй в глаза, они — все божья роса. Здоровый такой мужик, работать должен, настоящим делом заниматься, а не мошенничеством, не надувать честный народ. В аду вас ждут не дождутся.

— Ну хватит, хватит, довольно, — сказала Амена, чуть не силой уводя мужа в дом. — Иди, поужинай с дочерью.

Поздно вечером, закрыв в кухне окна и заперев двери, Рохмот и Мехерун уписывали за обе щеки рис с подливой из голубятины.

— А все-таки я правильно сделала, правда? — спросила Мехерун, набив рот.

— Правильно, правильно, — поддакнул Рохмот. — А сосед-то каков мерзавец! Он, видите ли, автобусный водитель, а мы, выходит, дармоеды. Ты, негодяй, зарабатываешь на жизнь, крутя баранку, а я — гадая людям по руке. Если ты праведник, то мы не обязательно грешники.

— Верно, верно, — поддержала мужа Мехерун. — До чего же спесив! Вчера стоит на веранде и говорит дочери, я, мол, не милостыню прошу, собственным горбом зарабатываю. Пайса дырявая и та мне трудом достается.

— Задрал нос, подлюга, — скорчил гримасу Рохмот.

Разговор становился все злее и злее. Долго еще в ту ночь Мехерун и Рохмот перемывали косточки соседям.

Вот так за неделей неделя, за месяцем месяц жили эти два семейства. И вдруг однажды произошла катастрофа, которая искалечила дальнейшую жизнь Рохима-шейха.

Рохим и другие водители несколько дней бастовали. Они требовали уменьшения размера комиссионных. Дня через четыре после окончания забастовки Рохим, как обычно, выводил утром автобус на линию. Высокий, статный Рохим. Твердые как сталь, мускулистые руки. Большие глаза с розоватым отливом, похожие на лепестки роз. Рохим-шейх уверенно вел машину, но, когда стал обгонять идущий впереди грузовик, автобус вдруг занесло, и он на полном ходу врезался в фонарный столб. Раздался звон разбитого стекла кабины. Рохим-шейх со стоном схватился руками за залитые кровью глаза.

Дома узнали о случившемся только за полдень. Амена взяла с собой Мунни и отправилась в больницу, которую нашла после долгих поисков и расспросов. Рохим лежал неподвижно с забинтованным лицом.

— Кто это? — жалобно спросил он, когда Амена и Мунни приблизились к его койке.

— Я, — только и могла произнести Амена.

Рохим шевельнулся.

— С тобой еще кто-нибудь?

— Да.

— Кто?

— Я, папа.

Мунни подошла к отцу, взяла его руку в свои ладони. В глазах у нее стояли слезы. Наступило долгое тягостное молчание.

— Я все потерял, все! — вдруг простонал Рохим, прижав ладони к забинтованным глазам. — Как я теперь жить буду?

— Что ты, что ты, — встрепенулась Амена, вытирая слезы краем сари. — Не приведи господь, беду накличешь. Не расстраивайся. Я как-нибудь на пропитание добуду.

Слова Амены не очень утешили Рохима. Он в сомнении покачал головой.

Услышав о несчастье Рохима, его навестил даже Рохмот.

— Как бы мы ни враждовали с ним, он наш сосед, следует его проведать, — напутствовала мужа Мехерун.

— Да, да, ты права, — поддакнул ей Рохмот.

Теперь при виде Рохима-шейха Рохмот уже не чувствовал ненависти к нему и больше его не боялся. Наоборот, он сострадал ему, жалел его. И было отчего. Этот человек уже не важничал, как прежде. Рохим ослеп на оба глаза, а у слепого много ли чего осталось в жизни? Работу он, естественно, потерял. Теперь ему только милостыню собирать, теперь он обуза для всех. Когда Рохмот размышлял обо всем этом, ему становилось очень жаль Рохима, даже больно было за него. Его могучее статное тело словно иссохло, стало маленьким и сморщенным, как у дождевого червя. Он уже не ходил с высоко поднятой головой, а чаще сидел на веранде и дремал.

С некоторых пор, однако, Рохмот стал замечать, что Рохим-шейх рано утром отправляется куда-то, положив руку на плечо младшего сына, а возвращается домой поздно вечером. Затем он садится на скудно освещенной веранде, достает из сумки мелкую мелочь, отдает ее Мунни, и та считает деньги.

— Что бы это могло значить? — спросил однажды жену Рохмот.

— Аллах ведает, — ответила Мехерун, подперев в удивлении ладонью щеку, — а мне откуда знать? — И, помолчав немного, добавила: — Должно, побираться ходит.

По губам Мехерун пробежала злорадная улыбка. Рохмот тоже чуть-чуть улыбнулся.

Пришло воскресенье. Конторы, суды и прочие учреждения закрыты. У Рохмота же в выходные дни нет отбоя от желающих узнать свою судьбу. Клерки, бабу и всякий иной люд к нему валом валит. Одному нужно узнать, выйдет ли ему продвижение по службе, другому — сладится ли свадьба, третьему — сколько у него будет детей.

Рохмот никогда не гадал на одном и том же месте. В то воскресенье он решил обосноваться на углу улицы, выходящей на центральную набережную. Бойкое местечко. Здесь и в буднее дни людно, а в воскресенье собирается толпа не меньше, чем на базаре. Итак, Рохмот облюбовал себе местечко и сел. Рядом расположилась нищенка, хромая изможденная девочка с жестянкой в руках.

— Подайте убогой, бабу! — жалобно просила она. — Я два дня не ела, бабу! Подайте убогой, бабу!

Невдалеке кричали продавцы газет:

— «Иттефак»! «Азад»! «Морнинг ньюс»!

Вдруг Рохмот услышал знакомый голос. Он с удивлением посмотрел в ту сторону и увидел Рохмота-шейха, стоящего на противоположной стороне улицы возле фонарного столба. В руке у него была пачка газет. Он размахивал над головой одной из них и зычным голосом кричал:

— Последние новости! Последние новости! «Иттефак»! «Азад»! «Морнинг ньюс»! Последние новости! Последние новости!

От гордости он словно ног под собой не чуял.

ЛОЗУНГИ

По пути с рынка сахеб Амзад еще издали заметил этот лозунг. В золотистых лучах утреннего солнца отчетливо виднелись нарисованные красной и черной краской слова — «Долой империализм!»

Схлестнувшись на рынке с торговкой рыбой, сахеб Амзад и без того был в прескверном расположении духа, а увидев лозунг на недавно побеленной стене дома, задрожал от ярости.

— Ану-у-у! — позвал он своего сына, когда вошел на террасу.

Ответа не последовало. Воспользовавшись тем, что отца нет дома, Ану еще спозаранку ушел играть куда-то, захватив с собой волчок и мраморные шарики. На зов отца прибежал другой сын, Кану.

— Что, папа?

У Амзада от злости глаза налились кровью.

— Я тебя, что ли, звал? — прорычал он. — Где Ану? Не видите, что у вас под носом творится! Каких трудов стоило в прошлый раз отмыть стену, как пришлось