Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

не распространяется? Скажи, доктор, было ли когда-нибудь еще в истории мира такое опустошительное уничтожение? А ведь этих убийц, преступников из преступников, возвеличивают, чествуют, надевают им гирлянды на шею, они-де беспримерные герои, выдающиеся личности!

Наступает молчание. Тишина. Лишь ветер слегка посвистывает.

— Я отняла у тебя много времени, доктор. Не обижайся. Скоро взойдет солнце. Одна за другой гаснут звезды в небе.

Я не отвечаю девушке, а она снова ко мне обращается:

— Скажи, доктор, какая самая страшная болезнь на свете?

Почему вдруг она спросила об этом?

— Должно быть, чума. От нее человек гибнет за сутки.

— Неужели чума? — Девушка удивленно вскидывает брови. — Чума! Да, я знаю, это страшная болезнь, и вы, медики, не щадя сил, стараетесь найти от нее лекарство. Но существует болезнь и пострашнее — война, которая за какой-то час уносит тысячи и тысячи человеческих жизней. Как лечить эту болезнь, доктор? Ради спасения одного человека врачи себя не щадят, почему же они равнодушны к гибели сотен тысяч людей?

Я слушаю озадаченный, а девушка продолжает:

— Я хочу, доктор, чтобы ты сделал доброе дело.

Я по-прежнему молчу, но глаза мои выражают готовность выполнить просьбу девушки, если, конечно, это в моих силах.

— Не бойся, доктор. С этим делом ты справишься. Я не стану просить тебя остановить войну или спасти мирное население. Одному человеку это не по плечу. — Девушка мечтательно смотрит на небо. — А знаешь, доктор, рано или поздно все люди земли воспрянут и сорвут маски с этих дьяволов. Неудержимый поток великого пробуждения смоет и поджигателей войны, и кровопийц-толстосумов. Настанет новая жизнь, в которой не будет ни горя, ни нужды, ни несчастий. Исчезнет пропасть между людьми, исчезнут злоба и ненависть. И воцарится повсюду рай земной. Ты веришь в это, доктор?

— Ты не сказала про дело, — прерываю я девушку, заражаясь ее воодушевлением, — а времени у меня в обрез.

— Да, да, сейчас.

Девушка поворачивается направо и указывает на растущее впереди дерево.

— Видишь, доктор, за тем деревом дом со сломанным карнизом?

— Да, да, вижу, хотя и смутно, — отвечаю я.

— Ты должен пойти туда, доктор.

— Зачем?

Она не отвечает, лишь как-то странно усмехается. Могу поклясться, что никогда в жизни не видел я такой горькой усмешки.

— Иди, доктор. Сам увидишь.

Я стою в нерешительности.

— О чем думаешь, доктор?

— Да так, ни о чем.

— Я же вижу.

— О тебе думаю.

— Обо мне?

— Да. Если бы все на свете были такими, как ты, какой прекрасной стала бы жизнь на нашей планете.

— О!

Девушка отворачивается.

На востоке занимается заря. Я иду к дому со сломанным карнизом. Делаю несколько шагов и оборачиваюсь. Девушка неподвижно стоит на прежнем месте. Я прохожу еще шагов пятьдесят и снова оборачиваюсь. Девушка исчезла, будто ее там и не было.

Вдруг раздается тяжелый топот ботинок. Кто это? Идет не один человек, не два — много людей. Укрывшись за деревом, я вижу, как в дом со сломанным карнизом входят солдаты. Я напряженно жду. Время тянется медленно. Наконец солдаты выходят из дома. Растрепанные, с всклокоченными волосами. Они идут вразвалку, будто пьяные, сбивая друг друга с ног и грязно ругаясь.

Еще несколько минут я стою, затаив дыхание, пока солдаты не исчезают в утренней дымке.

Затем подхожу к дому. Старое, обветшалое здание с облупившейся штукатуркой, окна и двери кое-как держатся на ржавых петлях, в углах паутина. На стене запылившаяся фотография. Чья она? Я взбираюсь на шаткий туалетный столик, осторожно снимаю фотографию, смахиваю с нее пыль платком и принимаюсь рассматривать. С фотографии на меня смотрит красивое девичье лицо, губы чуть тронуты нежной улыбкой. Под фотографией надпись: «Луиза».

Я выдвигаю ящик стола, там — уложенные стопками бумаги, тетради, тоже покрытые пылью. Беру одну из тетрадей. В ней — стихи. На первой странице красными чернилами выведено несколько строк. Почерк крупный, отчетливый.

«Мне не нужна война, ибо война — это такая болезнь, которая косит не только слабых и изнуренных, она убивает здоровых, сильных, энергичных. Мне нужен мир, ибо мир дает человеку…»

Я листаю страницу за страницей. Последнее стихотворение читаю едва ли не вслух.

О, боязливая душа моя!

Если мне на пути

Встретится

Бурное море

Или голодный тигр,

Не дай мне отступить,

Но дай мне сил, дай смелости

Переплыть море,

Убить зверя.

Не дай мне склонить голову,

Когда я

Пойду вперед, требуя

Хлеба, работы, прав,

И увижу

На меня направленную винтовку.

Мне, помнящему больную мать,

Помнящему безумный взгляд

Поруганной жены моей,

Помнящему

Лютую смерть

Моего несчастного ребенка,

Сил выстоять дай.

Дай сил!

Если они будут стрелять — пусть стреляют.

А ты не бойся! Сколько народа убьют они?

Сто человек? Тысячу? Сто тысяч? Миллион?

Или еще больше?

Так нет же, нет, на всех у них

Не хватит пуль.

И ценою жизни миллионов

Сотни миллионов избавятся

От оков

Эксплуатации.

Я прочитываю все до конца, прячу тетрадь обратно в ящик, смотрю на часы: какой ужас! Стрелки показывают одиннадцать! Где-то совсем рядом слышится покашливание, вслед за ним жалобный стон: «О ма, не могу больше, не могу!» Вхожу в соседнюю комнату. Там валяется множество битых бутылок. Пол мокрый, ослизлый. От прокисшего вина идет такое зловонье, что приходится зажать нос платком.

Следующая комната, в которую я вхожу, представляет собой длинный зал. Окажись передо мной живой тигр, я, пожалуй, не был бы поражен так, как в тот миг. Я буквально в оцепенении, меня бьет дрожь, ноги будто одеревенели. На полу лежат донага раздетые женщины. Их худые руки привязаны крепко-накрепко цепями к кольцам, вделанным в стену.

— О ма, не могу больше, не могу! — стонут несчастные.

Я стою в полной растерянности, голова идет кругом. О дьявол! Неужели можно дойти до такого скотства? Потерять человеческий облик?

Чуть-чуть сдвинулся с места и вижу, какой ужас охватил женщин, словно они увидели перед собой голодного льва.

— О ма! — вопят женщины. — Конец нам пришел, конец!

Сколько ненависти в запавших, устремленных на меня глазах! Сколько проклятий тем, кто растоптал их юность, их жизнь своей звериной жестокостью!

И снова в ушах у меня звучит циничный хохот майора Коллинса, вспоминаются его пьяные речи. «Ха-ха-ха! — заливается он. — Податливые как воск, тела иранок, турчанок, египтянок станут нашей добычей. Мы отучим их от стыдливости, они голенькие