Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

— Ничего страшного, ты непременно выздоровеешь.

На миг его искаженное страданием лицо просветлело, но тут же снова стало серым, губы задрожали: он почувствовал нестерпимую боль в груди.

— Пить!

Сестра принесла воды, но раненый не смог сделать и глотка: изо рта в стакан потекла кровь, началась кровавая рвота. В глазах у паренька застыл страх, по щекам текли слезы. Никакие утешения не помогали.

— Не плачь, Джордж, — сказал я, — от слез тебе еще хуже будет.

— Не надо утешать меня, доктор, — сказал он с горькой обидой в голосе, едва сдерживая готовый вырваться стон. — Я знаю, моя песенка спета.

Шестнадцать лет. Впереди полное радужных надежд будущее. Но едва распустившись, цветок уронил лепестки на землю. Бедный Джордж!

Разговор с ним я запомнил на всю жизнь, сказанные им тогда слова до сих пор острой болью отзываются в сердце.

— Знаете, доктор, — жаловался Джордж, — они насильно привезли меня на фронт, оторвали от матери.

— Не разговаривай! Разговаривать тебе вредно.

Но Джордж не мог остановиться. Я видел, что каждое слово стоит ему труда, и все же он продолжал, словно разговаривал с самим собой.

— Да, мне конец. Наверняка. И никого больше я не увижу — ни матери, ни младшего брата, ни сестры, никого.

Джордж разрыдался.

…Я чувствовал, что сегодня мне не уснуть. В какую-то минуту начал было дремать, но снова нахлынули мысли, и сон как рукой сняло. Вдруг прозвучал выстрел, от которого внутри у меня все оборвалось. Я прибежал к стрелявшему… Камень бесчувственный и тот содрогнулся бы при виде такой картины.

В нашем госпитале находился на излечении солдат по имени Эдуард. Видно, когда-то он был красавцем, но сейчас страшно на него было смотреть, так изуродовало ему лицо. К тому же он ослеп на оба глаза. Эдуард не скрывал своего намерения покончить с собой.

— Для чего, доктор, влачить бессмысленное существование? — с отчаянием говорил он. — Кому нужна жизнь, в которой не может быть и капли радости?

У Эдуарда была невеста.

— Мэриана! — Голос его дрожал, когда он произнес это имя. Скромная, застенчивая Мэриана.

— Мы вместе росли, — рассказывал Эдуард, глядя в окно невидящими глазами. — Мы так любили друг друга! Наши родители очень хотели, чтобы мы поженились. Был назначен день свадьбы. — Эдуард судорожно глотнул несколько раз. — Ты понимаешь, доктор, как были мы счастливы! И вот, и вот… — Он смолк, стиснув зубы. — Что же это такое, доктор? Куда сгинула та моя жизнь? Я знаю, та жизнь больше не вернется, никогда не вернется.

Эдуард не плакал, он был постарше Джорджа.

— Зачем же ты пошел на войну? — невольно вырвалось у меня.

— В самом деле, зачем я пошел на войну, — словно эхо повторил Эдуард, покачав головой. — Ты, доктор, сказал то же самое, что говорила Мэриана. Она тоже говорила: «Зачем ты идешь на войну?» В тот день я впервые увидел в глазах Мэрианы слезы. Она плакала безутешно и без конца повторяла: «Не ходи на войну, Эдуард! Нам не нужна война». Мэриана не знала, что у нас введена обязательная воинская повинность. Хочешь не хочешь, а вот тебе автомат, и отправляйся на фронт. Теперь я понял, как права была Мэриана, когда говорила, что нам не нужна война. В самом деле, погибнуть как собака от пули, потерять от взрыва снаряда руки или ноги, навсегда стать слепым — что еще может дать нам война?

Эдуард снова умолк, а затем сказал:

— Я знаю, Мэриана не примет меня.

— Обязательно примет! — горячо возразил я.

— Нет, нет, нет.

Эдуард впал в раздумье, а потом тихо произнес:

— Впрочем, может быть, она и примет меня, но счастлива со мной не будет. О дьявол! Я все потерял, все!

В тот день мне как-то не верилось, что Эдуард может покончить с собой, и поверил я в это, лишь увидев его лежащим на залитом кровью полу с револьвером в руке. Ему разворотило череп.

Санитар собирал с пола еще теплые ошметки мозга и замывал тряпкой кровь. У Джорджа тем временем начался бред:

— Они убили моего отца, погнали под пушки четырех братьев. Они и меня убили, не дали мне жить. Они никому не дадут жить, всех убьют. Всех!

…Легкий стук в дверь прервал течение моих мыслей. Часы показывали три. От четырех положенных мне часов оставался только один. В дверь постучали сильнее.

— Скорее, господин Чоудхури, — услышал я голос дежурного по палате. — Сороковой в критическом состоянии. Он зовет вас.

Под сороковым номером значился Джордж. Зачем я ему понадобился? Как бы там ни было, нужно торопиться. Я набросил шинель и поспешил в палату.

Джордж агонизировал, жизнь едва теплилась в нем. Я встал у изголовья. Джордж через силу открыл глаза и повел ими вокруг. Вот он встретился со мной взглядом, слабо улыбнулся и знаком велел мне сесть рядом. Затем привлек меня к себе и, собрав остатки сил, прохрипел в самое ухо:

— Благослови, доктор. Пусть я снова появлюсь на свет в той стране, где детей не приносят в жертву. Благослови, доктор, бла…

Губы его сомкнулись навеки. Он хотел сказать еще что-то, но не успел. «Неужели, — с удивлением подумал я, — он так долго боролся со смертью ради того лишь, чтобы прошептать эти несколько слов?» Впрочем, то были не просто слова, то была последняя страстная воля умирающего, последняя надежда.

Души Эдуарда и Джорджа улетели далеко, за тридевять земель, в их родные края, откуда в трюме огромного корабля их обоих привезли сюда, на бойню, как пушечное мясо.

Вспомнился старый Луи, его широкий лоб, испещренный морщинами гнева, когда он разразился страстной тирадой:

— О господи! Если ты действительно существуешь, не прощай и не щади тех, кто в неуемной жажде империй убивает сотни тысяч беззащитных, ни в чем не повинных людей. Не прощай и не щади тех, кто, обрекая на вдовство миллионы женщин, заставляет их гореть в огне страданий.

Я слушал старика, изумленный до крайности.

— Тем же, кто сражается за освобождение родины от кровопийц-империалистов, — продолжал Луи, — им, о владыка небесный, пошли еще больше сил, еще больше отваги.

…Время на исходе. Ночь кончается, скоро рассвет. Уставшие после боя солдаты спят: через несколько часов их снова погонят в атаку, еще более яростную, чем накануне.

Я собираю саженцы и выхожу из госпиталя. Какой простор вокруг! Если пойти налево, чуть поодаль начинается солдатское кладбище. Там захоронены Джордж, Эдуард, Луи.

Я подхожу к кладбищу. Иду дальше через ворота. Кто это?! Кто там отпрянул от могил, к которым я приближаюсь? Никакого жилья поблизости нет,