Сын помещика 5 - Никита Васильевич Семин

города бывает, чем здесь, — вздохнула Настя. — Конечно, он может обратиться к тому же Александру Анатольевичу, что его честь была задета. Но только если сделает это сразу. А вот так — через несколько месяцев вернувшись из похода, да по такому «пустяку» тот вряд ли его слушать будет. И Борис Романович точно постарается свою версию событий донести, чтобы сформировать нужное в обществе мнение.

Тут я вспомнил, что в конверте про Михайлова не было ни слова. Или было? Я тут же достал документ и уже гораздо внимательнее его прочитал. Ничего подобного в нем не было.

— Постойте, но тут про господина Михайлова не сказано ни слова, — показал я документ девушкам.

Те лишь грустно улыбнулись.

— Это так, но когда суд начнет заседание, то адвокат Виталия Мстиславовича тут же укажет на твой возраст и не возможность тебе самому говорить от собственного имени. Точнее, уже я думаю, сказал, — просветила меня Настя. — А дальше… ну, мы уже это говорили.

Вот ведь засада! И что теперь? Соглашаться на предложение стряпчего — однозначно настроить в будущем против себя Петра Егоровича. Да мне и самому уже не особо хочется спускать с рук Канарейкину его клевету. А то ведь раз у него вот так все прокатит, второй, а потом и чего похуже может придумать. И вообще — не люблю, когда меня припирают к стенке. Так что я могу тогда сделать? Екатерина Савельевна давала когда-то мне письмо-пропуск к главе магистрата. Но он сейчас у мамы. Да и даже если бы был у меня, тот не дворянин. Не факт, что сможет чем-то помочь. И тот «пропуск» — лишь возможность поговорить, а не долг.

В памяти я тут же начал перебирать всех, кого знал в городе. И надо сказать, таких не особо много вышло. Из относительно знакомых — лишь банкир Николай Алексеевич. Сама владелица борделя — госпожа Совина. Сестры Скородубовы, которые ничем тут не помогут, и… все?

Нет, не все! Есть еще те, кому я портреты рисовал. Да, знакомство это шапочное, но все же имеется. Уж поговорить со мной согласятся. Даст мне это что-то? Ну, как минимум поможет понять, как местные дворяне отнесутся к поступку Михайлова. Попортит ли ему репутацию такое наглое пренебрежение моим мнением и мнением Петра Егоровича или нет. Сейчас к офицерам, особенно боевым, отношение уважительное. Попасть в армию стремятся многие благородные фамилии. Поэтому если намекнуть, что честь одного из них хотят задеть, это может сработать. Осталось понять, к кому лучше всего с этим обратиться. И, кажется, я знаю одну даму, которая с удовольствием мне в этом поможет!

Глава 14

23 августа 1859 года

— Госпожа вас ждет, — открыл передо мной дверь чопорный, под стать своей хозяйке, дворецкий.

Про Марию Парфеновну я вспомнил не просто так. Еще когда рисовал ее портрет, Екатерина Савельевна перед этим упомянула, что ее муж был когда-то главой дворянского собрания. Да и личное общение с женщиной оставило у меня впечатление о ней, как о властной даме, но с принципами. Еще бы! Муж у нее был офицером, и уважением пользовался гораздо большим, чем нынешний глава собрания. О том я и у близняшек спросил, и они мое мнение подтвердили. Да и влияние за годы после смерти супруга эта дама не до конца растеряла. К ней прислушивались, и ее слово могло склонить чашу весов в ту или иную сторону. Если мне удастся заручиться ее поддержкой, то Борису Романовичу придется учитывать мое мнение.

Вот и отправил я к ней вестового с просьбой о встрече. К моей удаче отказывать она не стала.

Госпожа Аверьянова встретила меня в гостиной зале. Все такая же суровая, с прямой и гордой осанкой и слегка надменным взглядом.

— Признаться, ваша просьба о встрече меня изрядно заинтриговала, — начала она, когда мы обменялись любезностями.

— Увы, — развел я руками, — она продиктована не только моим желанием нашего непринужденного общения.

— Я и не сомневалась, — чуть приподняв голову, сказала Мария Парфеновна. — И раз вы не хотите ходить вокруг да около, то время вас поджимает? Я права?

— Это так, — не стал я отрицать очевидного. — Но даже будь иначе, я не из тех, кто любит плести словесные кружева.

— Вы этим мне напоминаете моего мужа, — слегка приподняла уголки губ в подобии улыбки дама. — И что же вам нужно?

— Ваш совет. Меня оклеветали, и втянули в это моего будущего тестя. Тот человек военный и прямой, когда правда вскрылась, не стал терпеть подобного хамства и подал заявление в суд. Вот только сейчас он вынужден был убыть по делам службы, а сам себя я не могу представлять в суде в силу возраста…

Я замолчал, но было сказано достаточно. Госпожа Аверьянова — женщина умная, и все поняла и так.

— Так совет, или помощь? — спустя несколько минут молчания уточнила она.

— Для начала — совет. Смогу ли я сам как-то решить эту ситуацию? А то, признаться, у меня нет уверенности, что Борис Романович, представляющий меня в суде, будет блюсти мои интересы, а не моего оппонента. Но может, я просто ошибаюсь и зря заранее плохо думаю о человеке с чужих слов?

— Если вам дали не самую лестную оценку способности Михайлова договариваться… или наоборот — чересчур лестную, то тут я вас понимаю, — жестко усмехнулась она. — Да, Борис Романович блюдет в первую очередь свои, а потом уже чужие интересы. И если предложение того, кто вас оклеветал, будет выглядеть в его глазах более привлекательным… то он может поддаться искушению.

После ее слов я перестал сомневаться, что стряпчий пытался меня обмануть или преувеличить свои слова. Похоже, от меня и впрямь ничего на будущем суде не зависит. Да и состоится ли тот суд? Вот сегодня в четыре часа они с Михайловым все порешают, а меня поставят перед фактом. Если не сделают этого еще раньше. С другой стороны — почему-то же Игорь Александрович пришел ко мне? Мог вообще меня не навещать и меня поставили бы перед фактом. Сейчас бы беспечно гулял с Настей, а завтра бы очень удивлялся, что казалось бы формальное дело получило столь неожиданный поворот. И только сформулировав для себя этот тезис, я понял, что меня смущало в поведении стряпчего. И тут же спросил Марию