Сын помещика 5 - Никита Васильевич Семин

Девушка тут же загорелась. Испечь торт! Да еще диковинный, чтобы самого барина удивить! Вот это удача! Да она же тогда точно сможет себя проявить. Нет, такой шанс упускать нельзя!

— И как тот корж делать? — деловито спросила девушка. — Вы рассказывайте, тетя Марфа, я быстро учусь.

* * *

— Роман… — с улыбкой поднялся из-за стола Игорь Александрович, когда я вошел в ресторан и двинулся к столику. И тут же запнулся, заметив, что я не один. — Сергеевич, — закончил он уже не так бодро, как начал.

Пока что стряпчий сидел один, что меня порадовало.

— Здравствуйте, Игорь Александрович. Знакомьтесь, Мария Парфеновна, — представил я женщину и помог ей усесться.

— Очень приятно, — кивнул он. И тут же добавил, — мы знакомы.

Теперь ясно, почему он так напрягся.

— Ну вот и хорошо, — улыбнулся я в ответ. — А Борис Романович скоро будет?

— Должен вот-вот подойти, — машинально ответил стряпчий, на ходу просчитывая ситуацию.

Это буквально читалось по его глазам.

— Мария Парфеновна любезно согласилась на правах моей знакомой последить, чтобы мои интересы были учтены, — тут же внес я ясность появления женщины в нашей компании.

— Ну разве мы могли что-то сделать, не учитывая ваших интересов? — тут же рассмеялся Пирогов. — Не стоило беспокоить, уважаемую госпожу Аверьянову.

— Я сама решаю, что стоит, а что нет, — властно осадила стряпчего аристократка.

— Как скажете, — дипломатично ответил стряпчий.

Но не его одного удивило появление в моей компании Марии Парфеновны. Вскоре я познакомился и с новым главой Царицынского дворянского собрания — Борисом Романовичем Михайловым. Мужчина около пятидесяти лет, в костюме из дорогого сукна с золотыми запонками. Волосы причесаны слегка набок, короткие, а на лице — уже привычная по нынешним временам борода и усы. Но ухоженные, видно, что за своим внешним видом он следит.

Галантно раскланявшись с Аверьяновой, он поздоровался со мной за руку, не выказав никакого пренебрежения, и все его удивление выразилось лишь в чуть округлившихся глазах в самом начале, когда он нас заметил. А дальше он делал вид, будто ничего особенного не случилось, и наш «расширенный» состав — это нормально и по-иному и быть не могло.

— Значит, вы настаиваете, что господин Канарейкин должен получить наказание в полной мере? — делано безразлично спросил меня Борис Романович, когда от расшаркиваний и приветствий мы перешли к делу.

— Как минимум, он должен признать свою вину, — обозначил я свою позицию. — Прилюдно, с сопутствующими извинениями.

— И тогда вы не будете доводить дело до суда? — тут же уцепился за мою формулировку Михайлов.

— Мне безразлично — будет сидеть Виталий Мстиславович, или нет, — и тут я не врал. — Но вот его поведение… Он оклеветал меня, из-за чего возник мой конфликт с господином Скородубовым. Сейчас он улажен, но Петр Егорович — человек довольно жесткий и прямой. И будь он здесь с нами, то уверен, ни на какие переговоры бы не пошел. Мне тоже не с руки ссориться с отцом моей невесты. Исходя из этого, господин Канарейкин должен ответить по закону.

— Понимаю, — кивнул Борис Романович.

Игорь Александрович полностью отдал бразды ведения разговором в его руки. Мария Парфеновна лишь наслаждалась принесенным обедом, да поглядывала на нас, оценивая все со стороны. Ох, чую, я ей сильно буду должен. Иначе бы со мной сейчас этот Михайлов столь любезно не общался. Мы хоть и не обсуждали этот вопрос, но правила приличия прямо кричат, что в следующий раз, если она обратиться ко мне с просьбой о помощи, я буду обязан пойти ей навстречу.

— Однако я представляю дворянское собрание нашего уезда, — продолжил тем временем Борис Романович. — И в связи с этой должностью обязан защищать интересы людей, что меня выбрали. В том числе и Виталия Мстиславовича, — а вот мы похоже и перешли к сути дела. — Вы же, Роман Сергеевич, не являетесь дворянином нашего города.

— Но им является Петр Егорович, который и подал заявление в суд, — напомнил я Михайлову.

— Это так, — не стал он отрицать. — И потому я предлагаю компромисс. Вы уже сказали, что вам все равно — получит ли срок господин Канайрекин или нет. Главное — его публичные извинения. Полагаю, Петр Егорович тоже не отказался бы их выслушать.

— Но его сейчас с нами нет, — озвучил я очевидное.

— Это так, — снова кивок председателя. — И вот мое предложение: Виталий Мстиславович приносит свои публичные извинения. Вам и Петру Егоровичу. Так как господин Скородубов из служивого сословия и состоит на службе, думаю извинения на Александров день перед теми, кто его лично знает, устроили бы Петра Егоровича. И в качестве раскаяния, Виталий Мстиславович готов внести денежное вознаграждение, к тому приданому, что сейчас собирает ваш будущий тесть для вас. В ответ — вы отзываете ваше с Петром Егоровичем заявление. Как известно, повинную голову меч не сечет. Что вы скажете?

Что за «Александров день» я понятия не имел. Но видимо праздник какой-то, да еще и армейский, раз Борис Романович уверен, что там будут сослуживцы Петра Егоровича, или кто-то из их среды. В таком случае действительно есть резон согласиться. Насколько я успел узнать Скородубова, того бы публичные извинения вполне могли устроить. Особенно перед сослуживцами. Да еще и с материальной компенсацией, что пойдет в счет приданого. Видел я его слегка грустный взгляд, когда родители обсуждали роспись приданому. И я уже хотел согласиться, как внезапно Мария Парфеновна подала голос.

— Экий вы лис, Борис Романович, — усмехнулась женщина. — Александров день ведь не флотской праздник, а общеармейский. Играете на незнании юношей отношений между армией и флотом?

Я не до конца понял, что имеет в виду Мария Парфеновна, но очевидно только что Михайлов меня чуть не подставил. Не знаю, насколько сильно, но спускать такое и идти у него на поводу я не собирался. Вон и сам Борис Романович слегка поморщился, поняв, что его игру раскусили. Или забыл о присутствии Аверьяновой, или посчитал, что она не будет вмешиваться.

— Публичное извинение — есть публичное извинение, — пожал плечами Михайлов. — А флотских праздников на горизонте пока нет.

— Для такого извинения подойдет и православный праздник, — хмыкнула тем временем женщина. — Так