Ханская дочь. Любовь в неволе - Ине Лоренс

— Надо перевязать рану, Сергей Васильевич. — Сирин сама не понимала, откуда взялись у нее силы говорить так спокойно.

— Сейчас перевяжут. Сначала я хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

Он протянул руку, коснувшись длинной прорехи, которую вражеский клинок проделал в кожаном рукаве ее кафтана. Рука его находилась в опасной близости от груди Сирин, и девушка резко отстранилась:

— Все хорошо!

Это прозвучало так сердито, что Сергей отдернул руку и вздрогнул. Заметив это, Сирин тут же попыталась как-то смягчить свою резкость:

— Я еще не поблагодарил тебя. Ты спас мне жизнь.

— Как и ты — мне, — прозвучал у нее над ухом голос царя.

Царь обнял ее за плечи, развернул к себе лицом и прижал к груди, потом звучно расцеловал юного татарина в обе щеки.

4

Царь умел использовать драматизм ситуации: чудесное спасение от шведов в последний момент он намеревался отпраздновать как триумф русского флота. Петр приказал не приводить их доблестный корабль в парадный вид, а прибыть в порт как есть — с пробитыми бортами, порванными парусами и палубой, залитой кровью. Уже на подходе к устью Невы корабль в честь победы украсили флагами. Когда шхуна причалила к деревянному пирсу, русские военные суда, голландские и английские корабли, пришвартованные в Санкт-Петербурге, дали залп из пушек, приветствуя царя.

Петр сбежал по сходням в окровавленной одежде, с обнаженной саблей в руке. За ним следовали несколько матросов, они волокли связанных шведов — символ одержанной победы. Князь Федор Апраксин, губернатор Санкт-Петербурга и гросс-адмирал Российского флота, встречал царя на пирсе.

Сирин ожидала увидеть, что боярин поклонится царю, а то и вовсе падет на землю, но все происходило иначе. Царь остановился перед Апраксиным, вытянулся по стойке «смирно» и салютовал клинком, на котором темнела засохшая кровь:

— Ваша милость! Капитан Петр Романов честь имеет доложить: шхуна Его величества «Святой Никодим» приняла участие в схватке. При поддержке первой северной галерной эскадры три шведских фрегата обращены в бегство.

— Отличная работа, Петр Романов! За это вы будете награждены. — Апраксин похлопал Петра по плечу, будто тот был простой офицер, а затем приказал подвести пленников.

Сирин повернулась к Тарлову:

— Что это значит?

Сергей положил ей руку на плечо:

— Царь любит выступать в роли подчиненного, любит, когда эти якобы командиры отмечают его успехи.

Это на первый взгляд странно, но с другой стороны, понятно — если Петр Алексеич совершит действительно великий подвиг, как наградит он сам себя?

Сирин почти не слышала слов Тарлова — его прикосновение будто приковало ее, пришлось взять себя в руки, чтобы не оттолкнуть капитана. После схватки со шведами Тарлов явно считал Бахадура боевым товарищем, и Сирин понимала, насколько она перед ним в долгу. А тихий голос в голове все время нашептывал, что лучше было бы ей пасть от руки шведа, тогда русские похоронили бы и Бахадура, и его тайну, сохранив память о нем как о доблестном воине. Но судьба была к ней не так милостива.

Царь вытолкнул Бахадура вперед:

— Обратите внимание на этого юного татарина, ваша милость! Именно он первым заметил врага, а его осмотрительность и хладнокровие спасли мне жизнь. Не могу выразить, как я ему обязан.

Глаза Апраксина расширились от ужаса. Несмотря на залитую кровью одежду Петра и повязку на предплечье, он даже представить не мог, что царь был близок к гибели.

— Смелый парень! — наконец произнес он и пожал Бахадуру руку.

После этого царь подтолкнул вперед и Тарлова:

— Осмелюсь доложить, этот драгунский офицер тоже сражался весьма отчаянно. Ваша милость наверняка вспомнит его. Это тот самый юный прапорщик, который после битвы под Нарвой добрался до лагеря под Новгородом, стоптав сапоги, но не бросив полкового знамени.

Сергей покраснел от гордости, что царь после стольких лет еще помнит его, и от стыда — позорное бегство и отступление почти без боя не давали ему покоя с того самого дня. Он отдал честь Апраксину, хотя благодарность его более относилась к царю, и лукаво улыбнулся:

— Если ваша милость еще раз увидит, как я возвращаюсь со знаменем, будьте уверены — это захваченное знамя врага.

— Если бы нам повезло сегодня чуть больше, мы захватили бы и знамя. Наши галеры подошли к одному из фрегатов чуть ли не вплотную. — Царь похлопал Сергея по плечу и выжидательно поглядел на Апраксина: — Что ж, ваша милость, разве наша победа — не повод для праздника? Когда еще найдется столько резонов поднять по рюмке с водкой и выпить за здоровье Его царского величества!

Сирин устала размышлять над тем, почему русский царь ведет себя так странно, вот и сейчас говорит о себе, словно о другом человеке. Однако она вынуждена была признать, что против воли восхищается Петром. Ей захотелось расспросить Тарлова о русском царе, но вдруг она вспомнила, что царь собирался записать ее и прочих заложников в солдаты, а значит, Сирин придется распрощаться с Сергеем. От этой мысли сердце почему-то стало тяжелым и гулким. Так или иначе она привыкла к постоянному присутствию русского офицера, ей будет не хватать его. И, несмотря ни на что, он был той ниточкой, которая связывала ее с далекой родиной.

«Он всего лишь ненормальный русский, такой же, как все остальные», — убеждала себя Сирин, но истребить болезненное чувство в груди до конца так и не удавалось. Если бы это было возможно, она забилась бы в какой-нибудь темный уголок, погрузившись в свои невеселые раздумья, но Петр Алексеевич не отпускал ее от себя. Сирин сама не поняла, как это произошло, но вот она, едва приведя себя в порядок, сидит рядом с царем в лодке, направляющейся ко дворцу Меншикова. Во главе пестрой компании ее ввели в украшенный зал и посадили на почетное место — рядом с царем, занимать которое могли только его приближенные или хозяин дома.

Снаружи было еще светло, но в помещении пылали сотни свечей. Свет отражался в хрустальных люстрах, переливался на позолоченных стенах, играл в стеклянных кубках и графинах, стоявших на длинном столе. Золотые статуи в изукрашенных стенных нишах казались живыми, в основном это были скульптуры мальчиков или бородатых мужчин с выпуклыми мышцами.

Изображения были настолько реалистичными, что казалось, они вот-вот сойдут с постамента. В других нишах стояли женские фигуры с пышной грудью и округлыми бедрами, срам свой они прикрывали ладошкой или тканью, которая казалась прозрачной, хотя была высечена из камня. На стенах было развешано множество картин: портретов, выполненных с таким искусством, что изображения будто наблюдали за гостями, и батальных сцен, где до мельчайших деталей выписаны были доспехи и оружие.