Ханская дочь. Любовь в неволе - Ине Лоренс

— Узнаю Петра Алексеевича! Что будет с Россией, его не интересует, лишь бы с этим болотом ничего не случилось, — прошептал Горовцев сидевшему рядом офицеру.

Тот только головой покачал:

— Санкт-Петербург и для шведов, и для нас — символ этой войны. В чьих руках он останется по мирному договору, тот и выйдет победителем, прочие условия будут уже не так важны.

Горовцев почувствовал, что поддержки здесь не найдет, и рассерженно поджал губы. Петр, не обращая внимания на шепот, громко объяснял, как он собирается противостоять наступлению шведов:

— Если бы Карл смог разделиться и самолично встать во главе каждой из частей своего войска, положение и впрямь было бы безнадежным.

Большинство офицеров знали, что Карл настоящий гений полководческого искусства, он не раз доказал это во время сражений в Польше и Саксонии. Но его генералы вполне могли допускать промахи, а потому раздел шведской армии давал России шанс на победу.

Время уже близилось к вечеру, когда совет закончился. Петр пригласил офицеров отобедать с ним. Готовили Екатерина и Марфа Алексеевна самолично — сытный и плотный обед с супом и жарким. Не забыли и про огромные сыры каменной твердости, которые Петру присылали из Голландии. Для поднятия духа подавали водку и гамбургское пиво. Под конец обеда, закусывая сочной ароматной ветчиной, большинство присутствующих были вновь готовы встретиться со шведами.

— Да мы их наголову разобьем, батюшка, как иначе! — крикнул Репнин и по рукоять всадил нож в кусок ветчины.

— Ну если так, отрежь тогда и мне ветчины, — отозвался царь и повернулся к Екатерине: — Принеси хлеба, матушка! Или не видишь, что вышел весь?

Екатерина кивнула, и Марфа тотчас поспешно вышла, вернувшись вскоре с несколькими караваями душистого хлеба. Царь схватил один, отрезал себе толстый ломоть и с видимым удовольствием стал жевать.

— Итак, решено единодушно! Апраксина назначаю начальником гарнизона Санкт-Петербурга. А сам на этой неделе отбываю на юг, надо как можно быстрее отливать пушки — они пригодятся нам, когда нагрянут шведы.

— Карл поблагодарит нас за то, что мы беспокоимся, как бы обеспечить ему побольше добычи. Он уже сказал нам спасибо после битвы под Нарвой, — прошептал тихо Горовцев, ни к кому не обращаясь.

Иван Ильич Федоров, его сосед слева, услышал это и, в отличие от другого соседа, оказался более разговорчивым:

— Вы чертовски правы, Павел Николаевич. Выступать против такой огромной армии — безумие. Шведы разобьют нас в первом же сражении и преспокойно дойдут до Москвы, а то и до Урала. А на трон посадят того, кого им будет угодно.

— Правду вы говорите, Иван Ильич. Нам бы с вами попозже поговорить, подальше от посторонних ушей.

Предложение Горовцева было намеком на существование некоего заговора — Федоров нервно сглотнул, но представил стотысячное шведское войско, которое проходит Русь насквозь, сметая все на своем пути. И так действительно случится, если никто не попытается решить дело миром.

— Пожалуй.

Горовцев удовлетворенно кивнул. Федоров был только полковником, но он стал бы первым артиллерийским офицером на стороне царевича. Именно Федоров должен был помочь ему воплотить в жизнь разработанные планы — без пушек затевать восстание было бы самоубийством. Он также мог привлечь к заговору и других своих сослуживцев. Это не составит особого труда и не вызовет подозрений, если они сдадут свои орудия шведам.

— Пойдемте, Иван Ильич. Обед подходит к концу, а нам еще многое надо обсудить.

Оба офицера отсалютовали царю и попросили соизволения удалиться. Петр рассеянно кивнул — мысли его заняты были надвигавшейся с северо-запада угрозой — он водил пальцем по карте, изучая возможные пути наступления шведов.

6

Горовцев остановился и оглянулся на царский домик. Постройка, конечно, была побольше многих русских изб. Любой крестьянин, да и городской житель, не отказался бы жить там, и все же генерал не удержался и презрительно сплюнул:

— Что это за царь, если он поселился в такой халупе? Ничего, когда-нибудь это изменится! Пойдемте, Иван Ильич.

С этими словами генерал направился к отдыхающим паромщикам и приказал им поторапливаться, пригрозив бедолагам плетью. Они быстро отвязали швартовы и налегли на весла. Судно прошло мимо Петропавловской крепости — на постройке, как муравьи в гигантском муравейнике, суетились рабочие. Очертания и мощь будущей крепости были уже ясно различимы, но офицеров это зрелище, казалось, ничуть не впечатлило:

— Шведские пушки разнесут эту царскую игрушку в щепки! — ухмыльнулся Федоров и поинтересовался, куда они, собственно, направляются.

— К нашим хорошим друзьям, — загадочно ответил Горовцев и кивнул в сторону гребцов: — Нам на ту сторону.

Гребцы послушно направили судно к берегу и безучастно наблюдали, как офицеры спрыгивают на сушу, даже не сделав попытки выклянчить пару копеек на водку. Пока они мрачно гребли назад, Горовцев и Федоров пошли к маленькой деревянной церкви, зажатой между двумя темными монастырскими постройками. Горовцев постучал, через несколько мгновений дверь отворил молодой бородатый мужчина в черной шерстяной рясе.

— Что изволите, ваше благородие? — спросил он, сгибаясь в глубоком поклоне. По быстрому взгляду было ясно, что Горовцев ему знаком.

— Нам нужно к его высочеству, царевичу Алексею, — коротко бросил Горовцев. Федоров удивленно посмотрел на него.

На лице монаха отразилось сомнение. Горовцев сделал успокаивающий жест и указал на своего спутника:

— Этот человек — наш добрый друг, который желает засвидетельствовать царевичу свою преданность.

— Тогда добро пожаловать. — Монах посторонился, пропуская офицеров, и повел их длинным коридором. Вокруг царил мрак, лишь кое-где коптили тусклые сальные лампы, едва освещавшие стены на два шага вокруг, но Федорову все же удалось заметить, что стены сложены из едва оструганных бревен, на которых кое-где еще сохранились остатки коры. Комната, куда они вошли, выглядела не лучше: не было ни отделки листовым золотом, ни икон в окладах, усаженных самоцветами, — ничего, что украшало церкви в Москве, Суздале и других городах.

Горовцев заметил, что его спутник растерялся, и улыбнулся:

— Наши благочестивые монахи вынуждены жить здесь согласно царскому указу. Они утешаются тем только, что это не навсегда.

Монах кивнул, соглашаясь, перекрестился и вздохнул:

— Мы мечтаем о том дне, когда покинем эту трясину и вернемся в исконные русские земли.