Традиции & Авангард № 2 (5) 2020 - Литературно-художественный журнал

Люба (тихо, почти шепотом). Я врала… Мне здесь совсем не нравится… Я уйти хочу, очень… Перед выходом из карантина в отряд я мастырку сделала, чтобы от товарок спастись… Я потому и хотела задушить вас, чтобы меня на киче подольше одну оставили, как особо опасную…

Вера. Ты будешь одна, до самого конца, обещаю. В общую казарму не пойдешь.

Люба. Откуда знаете?..

Вера. От верблюда. Верь мне, я теперь твоя мать.

Люба прижимает бумагу к груди, по щекам ее катятся слезы.

Вера. Помнешь, отдай!

Люба отбегает от нее, мотает головой, бумагу не отдает. Вера набрасывает плащ.

Вера. Потеряешь – убью. Уроки сделаешь, сметай платье в одну нить, широкими стежками. Второй рукав без меня не вырезай, поняла?

Люба кивнула. Вера, взяв свою сумку, выходит из камеры. Некоторое время Люба сидит, внимательно изучая бумагу, затем собирает кусочки фото Нади, раскладывает их на столе. Поднимает с пола Библию. Ставит на стол. Подбирает с пола страницу, вырванную из Библии, расправляет ее.

Люба (бурчит). Любовь дол-го-терпит… не радуется неп-рав-де… все переносит… ай… хрень какая-то…

Люба небрежно кидает смятую страницу обратно. Берет иголку, начинает шить. Откладывает шитье, поднимает страницу, расправляет и убирает ее в Библию. Вновь берет иголку, садится сметывать платье. Свет медленно гаснет.

Сцена 4

Темнота или очень слабый свет. Слышна перекличка. Мужской голос: «Соловьева!», женский: «Зоя Андреевна, статья 158-я, срок два года». Мужской: «Панкратова!», женский: «Мария Николаевна, статья 162-я, срок шесть лет». Мужской: «Шепитько!» – «Галина Петровна, статья 213-я, срок три года». Мужской: «Гарбузюк!», женский: «Олеся Игоревна, статья 105-я, срок девять лет».

Женский церковный хор, тихие, но пронзительные голоса вливаются в перекличку зэчек. Мужской: «Астахова!», голос Любы: «Любовь Дмитриевна, статья 105-я, срок десять лет». И постепенно появляется свет, церковный хор становится громче. Люба пишет за столом в одиночной камере, продолжая вслух комментировать свое письмо.

Люба. Приговорена к десяти годам за убийство из хулиганских побуждений. Невысокая, коренастая, темноволосая. Убила девочку восьми лет из хулиганских побуждений. Находясь в состоянии опьянения, употребив большое количество спиртного, отправляла естественные надобности рядом с детской площадкой. Повалила ребенка на землю, била ногами в голову, причинив открытую черепно-мозговую травму, прыгала на грудной клетке, переломы ребер, двусторонний пневмоторакс, разрывы внутренних органов.

Свет освещает камеру. На стене камеры висят собранное из кусочков фото Нади, плакат «Воспитанница, помни: твое пребывание здесь должно быть последним!». И бумага об опеке.

Люба (перечитывает написанное). Пострадавшая, не приходя в сознание, скончалась в реанимации. Экспертизой подсудимая признана вменяемой, но выявлены психопатические черты личности. Вину не признала, ущерб не возместила, извинений матери погибшей не принесла.

Дверь открывается, входит Вера. Она в зимней одежде. Входит в камеру привычно, будто к себе домой, отряхивает снег, раздевается, вешает одежду.

Вера. На тебя воспитатели жаловались. Опять с кем- то подралась? Контрольную по алгебре проверили? Это у тебя что?

Вера берет тетрадь, некоторое время глядит в нее, Люба причесывается, оправляется.

Вера (бормочет, читая написанное). … выявлены психопатические черты личности. Вину не признала, ущерб не возместила, извинений матери погибшей не принесла. Что за ерунда?!

Люба. Сочинение. На свободную тему. Я «Капитанскую дочку» не прочитала. Училка сказала, кто не читал, на свободную тему можно.

Вера. Твоя свободная тема – твой приговор? (Кладет тетрадь на стол.) Надо было читать, что задали. А сочинение предполагает твои мысли, рассуждения.

Люба. Нет у меня мыслей! (Хватает платье и кидает Вере.) Некогда было читать – я ваше гребаное платье шила.

Вера. Это твое гребаное платье. Чтобы ты чему-то научилась в этой гребаной жизни! Чтобы был шанс на нормальную жизнь! Профессию! Тебе не сегодня-завтра на свободу. Кем ты собралась быть?! Врачом? Ветеринаром? Ха! Не мечтай даже! У тебя судимость – а это на всю жизнь! (Видя, что Люба хочет уйти.) Куда это ты собралась?

Люба. К батюшке на проповедь. Сегодня третий четверг месяца.

Вера. Сядь.

Несколько мгновений все в Любе сопротивляется. Ей хочется ослушаться и уйти, но она все же садится за стол.

Вера. У тебя уроки не готовы (берет тетрадь с сочинением). «Находясь в состоянии опьянения, употребив большое количество спиртного, отправляла естественные…» (Вырывает из тетради лист, комкает.) Будешь новое писать.

Люба. Я не знаю, че писать! Я на проповедь хочу!

Вера строго глядит на Любу. Люба на Веру. Люба все же берет ручку и принимается строчить.

Вера. Вот и славно. Пиши, что раскаиваешься. И больше никогда никому вреда не сделаешь. Порассуждай на эту тему.

Люба (бурчит). Не надо мне указывать, что писать.

Вера. Я из тебя хочу нормального человека сделать.

Люба (бормочет). Вы сами ненормальная…

Вера. Это почему?

Люба. Нормальный человек убийцу дочери не удочерит.

Вера. Кстати, можешь написать и об этом.

Вера достает из сумки швейную машинку, ставит на стол, принимается прострачивать платье, которое докроила и сметала Люба. Люба встает, насколько возможно, ходит по тесной камере с тетрадью в руках и записывает. Швыряет тетрадь Вере, которая шьет.

Люба. Теперь можно идти?!

Вера. Как ты себя ведешь? Ну-ка, возьми тетрадь и подай мне ее как следует.

Люба, перебарывая себя, выполняет. Вера смотрит в тетрадь.

Вера. Бог мой, ну и почерк! Читай вслух.

Люба берет тетрадь, Вера продолжает шить. От чтения Любы Вера постепенно останавливает свое шитье…

Люба (глядя в тетрадь). Астахова Люба. Сочинение на свободную тему. Четыре года назад я убила девочку, она меня выбесила. Но я не про нее хотела написать, а про ее мать, которая теперь моя. Почему-то эта женщина явилась ко мне и стала ходить. Еду носит. Хочет научить меня шить, говорит, что так я не пропаду. Хотя я и не думала пропадать. Если меня нигде на работу не примут и никто меня не полюбит, можно ведь и в монастырь уйти. Там всех принимают, только бациллу, наверно, не едят, ее ж из свиней делают. И там все добрые, как наш батюшка, который к нам ходит (имя старинное, никак не запомню). Я хочу называть ее мамой, но стесняюсь, не знаю, как она отреагирует. Честно говоря, я не понимаю, почему она так добра со мной, ведь я убила ее дочку. Вначале я боялась, когда она приходила, думала, она сюда саксан протащит и меня однажды пырнет. Но она меня иногда бесит, вот сегодня не пустила на проповедь к священнику. И мечтаю, что она поверит в Бога, это реально тема. Мне кажется, она пока еще не просекла фишку. Однажды я