Сталинские кочевники: власть и голод в Казахстане - Роберт Киндлер

href="ch2-726.xhtml#id217" class="a">[726] в той же связи поведал, что и на специалистов рассчитывать не стоит. Поэтому оседание в районах с этнически смешанным населением может получиться, только если сооружать там землянки при помощи европейцев. На растерянную реплику из зала: «Неужели и мы будем такие строить?» — он ответил: «Конечно. Что же вы, будете строить железобетонные здания? Конечно, будете строить землянушки, а не дворцы»[727]. Многие из раздосадованных делегатов пленума, казалось, только теперь, в январе 1932 г., по-настоящему осознали, что на деле означает оседание: доведённое до нищеты казахское население вынуждали начинать новую жизнь без всякой помощи извне, в самых суровых условиях. От банальных советов «максимально использовать» остатки старых зданий и «местные стройматериалы» бездомным казахам не было никакого проку[728].

В 1934 г. стали подводить итоги весьма скромным достижениям. Соответствующий доклад рассказывал не о развитии, а об упадке. В 1931 г. план по строительству более 16 тыс. жилых домов ещё удалось заметно перевыполнить. Год спустя было закончено не больше половины запланированных 11 тыс. зданий, а в 1933 г. отставание сильно увеличилось: начали строить около 2 тыс. домов и закончили примерно столько же начатых раньше. Даже если не говорить о куда большем числе простейших жилищ, которые люди сооружали себе сами[729], приведённая статистика свидетельствовала о том, как далеко расходились желаемое и действительное. Ещё плачевнее выглядели данные о разного рода хозяйственных постройках. Хотя здесь планы более-менее выполнялись, один взгляд на абсолютные цифры давал понять, сколь мало фактически делалось в «точках оседания»[730].

Кроме того, статистика ничего не говорила о качестве домов, строившихся зачастую безо всякой технической экспертизы. В колхозе «Аккуль» Ново-Таласского района, который можно считать типичным примером, почти все построенные с 1931 г. дома через три года нуждались в срочном ремонте. Под «построенными» имелись в виду недостроенные сооружения, без окон и дверей, с кривыми и косыми стенами. С крыш, лишённых изоляции, текла вода на стены, которые грозили обрушиться. Большинство домов не имело оконных проёмов на солнечной стороне, внутри было темно и сыро. За порядком застройки никто не следил, так что дома торчали в степи как попало[731]. Да и сами здания не радовали глаз симметрией: «Взять такое простое дело, как окна. Почему бы не соблюсти определённую симметрию, а в этих постройках, видите, окно сделано под самой крышей, второе нанизу, а третье ещё где-то. И здесь чувствуется определённое невнимание и к внутренней отделке этих самых построек, которые здесь именуются постройками европейского типа»[732]. Впрочем, казахи предпочитали по-прежнему жить в юртах, лучше приспособленных к экстремальному степному климату, используя дома разве что как зимние убежища[733]. Поэтому наиболее дальновидные из партийных работников призывали к смене курса в строительной программе, ратуя за строительство хлевов (чтобы казахам не приходилось зимовать под одной крышей со своей скотиной) и домов, лучше отвечающих нуждам населения[734].

Ставшие «оседлыми» казахи не расставались с юртами не только из-за недостатков строительства. Ввиду процветавшей в Казахстане до 1932 г. практики создания как можно более крупных единиц из множества мелких аулов («гигантомании», которую позже так сильно порицали) оседание часто исчерпывалось тем, что юрты кочевников собирали и ставили друг подле друга в «точках оседания»[735]. Порой сотни юрт выстраивались вдоль «улиц», которым давали имена революционеров и советских руководителей[736]. В негостеприимных районах центрального Казахстана такая искусственная концентрация населения имела драматические последствия. Быстро обеспечить сотням, если не тысячам людей источники пропитания на бедных степных почвах, использовавшихся раньше исключительно под пастбища, оказалось невозможно[737]. Вскоре «посёлки-гиганты» умерли в буквальном смысле слова. Во время голода колонии из сотен пустых юрт, составленных в степи до нелепости правильными рядами, служили, вероятно, самыми зловещими памятниками большевистскому самодурству[738].

Взгляд сверху

Проблемы оседания могли волновать местных работников, отвечавших за его проведение. А могущественные макроплановики в Москве, ведавшие распределением ресурсов и дефицитных материалов, заботились в первую очередь о «великих стройках социализма»; беды казахских колхозников, брошенных в домах без крыш и дверей в зимней степи, мало их трогали. Хотя вопрос оседания в 1933 г. неоднократно включался в повестку заседаний Совнаркома, его всё время откладывали ради других, более важных вопросов[739].

Недостаточное (по сравнению со значением кампании оседания для хозяйства и культуры Казахстана) внимание московской верхушки к этой теме соответствовало пренебрежению к судьбе кочевников вообще. Никто не интересовался их тяжёлым положением. Председатель казахского Совнаркома Ураз Исаев, отчитываясь перед Молотовым о достигнутых успехах и очередных замыслах в феврале 1932 г., приложил к письму небольшую таблицу. Она показывает, с какой лёгкостью коммунисты распоряжались жизнью тысяч казахов.

Таблица 2. Расчёты количества казахских хозяйств[740] 1) Поданным 1928 г. 828 000 2) Поданным Госплана 1931 г. 706 000 3) С последнего — минус 5% байских хозяйств 670 000 4) Из этого числа уже осели и живут правильными посёлками а) в результате плановых мероприятий по последним 2 годам 50 000 б) осевшие до 1930 года 70 000 в) осевшие хозаулы, которые совпадают с центрами посёлка 30 000 ИТОГО 150 000 5) Ушло в промышленность, совхозы после учёта 1931 г. 20 000 6) Уйдёт в промышленность в 1932 г. 30 000 7) Уйдёт в совхозы в 1932 г. 30 000 8) Уйдёт в рыбные и соляные промысла 5 000 9) Уйдёт в транспорт 2 000 ИТОГО с 5) по 9) 77 000 (sic!) Всего подлежит переводу на оседлость 443 700 Берём кругло 400 000

Без зазрения совести Исаев попросту вычеркнул