Сталинские кочевники: власть и голод в Казахстане - Роберт Киндлер

местах обо всём этом практически забыли. До июня 1930 г. дело особо не двигалось. В Семипалатинском округе соответствующие органы потеряли план поселения, в Каркаралинском — снабдили его пометкой «принято к сведению», аккуратно подшили в папку и сдали в архив, в Павлодарском округе зашли так далеко, что к июлю построили один жилой дом — по причинам «самокритики», как сообщили тамошние функционеры[691].

В деле перевода на оседлость царил административный хаос. Занимались этим вопросом бесчисленные учреждения, наркоматы и хозяйственные организации. Каждое из ведомств интересовалось только кругом порученных ему задач, не думая о последствиях своей работы для программы в целом. В результате кампания зачастую не доводилась до конца[692]. Например, партийное руководство Энбекши-Казахского района обнаружило, что его планы по орошению земель проектируемых поселений встречают препятствия с разных сторон. После того как удалось убедить в целесообразности проекта управление водного хозяйства и работы по сооружению остро необходимого канала продвинулись достаточно далеко, Колхозбанк отказал в дальнейших кредитах, ссылаясь на то, что фонды на орошение предназначены исключительно для хлопководческих регионов. От канала зависела вся программа оседания в районе, но для банка это не играло никакой роли[693]. Возникла и ещё одна проблема: рабочих, строивших канал, не снабжали как следует продовольствием, а различные наркоматы, вместо того чтобы найти общее решение, только перекладывали ответственность друг на друга[694].

К существенным предпосылкам успешного оседания относились межевание и распределение земли[695]. Однако в большинстве районов Казахстана землеустроительные работы за много лет не продвинулись ни на шаг. Никто не мог точно сказать, кому какая территория принадлежит и кто какие права имеет. Отсюда постоянно проистекали конфликты между колхозами, а соответствующие земельные управления зачастую оказывались не в силах их уладить[696]. Неясная ситуация будила алчность. Новоиспечённые колхозы старались завладеть «наследством» раскулаченных. Директора совхозов и колхозные председатели конкурировали за лучшие земли с государственными организациями и руководством крупных (строящихся) предприятий. Наконец, в эти споры вмешивались ОГПУ и НКВД, которым требовалось очень много земли для спецпоселений и «исправительно-трудовых лагерей». Шатким колхозам, не располагавшим ни прочными зданиями, ни квалифицированными кадрами, обычно нечего было противопоставить экономическому и политическому превосходству госпредприятий[697]. Перед лицом столь могущественных конкурентов и интересов кочевники быстро очутились вне игры. Им в основном перепадало то, на что никто больше не позарился. Отдельные семьи тем более ничего не могли поделать, когда землеустроители игнорировали их нужды, оставляли им одни жалкие зимние стойбища или выгоняли их из уже определённых «точек оседания»[698].

Распределение земли нередко осуществлялось по этническим критериям. Кому будет отдано предпочтение — европейцам или казахам, — в большой мере зависело от национальности местных руководителей. В Петропавловском округе на севере Казахстана ответственные работники отдавали лучшие и более обширные участки земли русским колхозам, оправдывался позже за допущенную несправедливость один из этих работников, потому что казахи за прошлые годы производили меньше продукции, чем их европейские соседи. Ну, и было совершено много «ошибок»[699]. Казахские функционеры, в свою очередь, утверждали, что надо позаботиться о «переходном периоде» и что коллективы кочевников нуждаются в особой помощи в виде земли и прочих льгот[700]. Снова отличился Турар Рыскулов, который в декабре 1930 г. публично призвал не требовать слишком многого от населения кочевых и полукочевых районов и, ссылаясь на такие страны, как Аргентина и Австралия, ратовал за «рационализацию» скотоводства в степи вместо перевода кочевников на оседлость[701].

Подобное заступничество, впрочем, особого успеха не имело. Кампания в основном воспринималась как попытка русифицировать казахов и лишить их идентичности. Так думали не только широкие слои казахского населения, не видевшие в происходящем никакого иного смысла[702], но и многие функционеры коренной национальности. Они (не без основания) рисовали себе печальную перспективу обнищавшего, страдающего от болезней казахского общества, рискующего утратить национальную самобытность: «Из этого оседания нам никакой пользы нет. Советская власть нас (казахов) хочет согнать в кучу, кормить из одного котла, а наши казахи к этому не привыкли, среди нас будут развиваться всякие болезни»[703].

Перевод на оседлость часто исчерпывался тем, что кочевников сгоняли на пустые безводные земли, вытесняли в степь и бросали на произвол судьбы[704]. В июне 1931 г. комиссия, ревизовавшая «точки оседания» в Энбекши-Казахском районе, выяснила, что оба здешних колхоза, «Кзыл-Казак» и «Карачингиль», размещены в неудобных местах: почва там засолена, грунтовые воды непригодны к употреблению, и вся местность заражена малярией[705]. В Иргизском районе, по сообщению Кулумбетова, ответственные товарищи не нашли ничего лучшего, чем поселить кочевников посреди пустыни, где грунтовых вод вообще нет. Вдобавок дома им построили на старых могилах, что в глазах казахов являлось чудовищным святотатством[706]. Когда в Балхашском районе собирались разместить колхоз «Куваши», туда всё же съездил какой-то техник и после беглого осмотра территории выбрал место, единодушно отвергнутое колхозниками. Направленная в район позже комиссия ВЦИК тоже сочла это место «совершенно неподходящим для культурной жизни». Местное руководство, заключила она, не поинтересовалось, достаточно ли здесь водных ресурсов, чтобы «обеспечить длительное существование целого посёлка»[707]. Без воды, без навыков земледелия ограбленные люди не могли продержаться долго. Многие колхозы совершали настоящую одиссею, пока соответствующие комитеты не назначали им окончательную «точку оседания»[708]. Однако, если казахи, как, например, в Бейнеткорском районе, жаловались на этот «кочевой образ оседания», функционеры грозили им тяжёлыми последствиями[709]. В Казалинском районе им поставили ультиматум: «Не хотите оседания, будете сидеть голодными, потому что весь скот и хлеб у вас отберут»[710].

В своей самой радикальной (и драматичной для казахов) форме перевод на оседлость напоминал грабёж. Заготовительные органы, конфискуя в ауле весь имеющийся скот, обрекали кочевников на неподвижность. Без овец, коз и коров любая миграция становилась бессмысленной, а без вьючных животных и невозможной. Юрты и прочий домашний скарб больше не на чем было перевозить. Такой аул достигал конца своего пути. Его жители не могли надеяться даже на минимальную поддержку, положенную казахам, которые перешли на оседлость официально. Их предоставляли самим себе, и последствия это имело печальные. Оседание в результате экспроприации превращало кочевников в беженцев и нищих. Кое-кто из казахов понимал, что происходит на самом деле. Так, жители аула № 11 Балхашского района заявляли, что государство пытается путём перевода на оседлость получить больше контроля над ними и их собственностью, чтобы повысить налоги. И совершенно открыто добавляли: кочевникам легче, чем оседлым, укрывать скот и имущество от пытливого ока государственных сборщиков