Сталинские кочевники: власть и голод в Казахстане - Роберт Киндлер

и сроки всегда представляли собой важнейшую отправную точку для всех будущих замыслов. Сначала речь шла о переходе от «экстенсивного» кочевого хозяйствования к «интенсивному» землепользованию в «рациональных» формах. Скотоводство должно было остаться «важнейшей отраслью» в степных районах, однако пахотные земли надлежало возделать под различные злаковые культуры, чтобы включить в производство всю «неиспользуемую» территорию Казахстана. С этой целью предусматривалось образование гигантских колхозов, в среднем по 300 дворов (в степных районах центрального Казахстана по 100). План выходил далеко за пределы перевода казахов на оседлость. Здесь проектировалось интегрированное народное хозяйство, тесно объединяющее и экономически связывающее друг с другом совхозы, новые промышленные предприятия и рудники с колхозами. В придачу предполагалось, что оседание сыграет решающую роль в формировании казахского пролетариата. Благодаря ему появится «свободная» рабочая сила в количестве более 300 тыс. чел., которых можно будет задействовать в промышленности и сельском хозяйстве, доказывали апологеты перевода на оседлость[675].

В целом разработчики плана хотели прикрепить к постоянному месту жительства свыше 540 тыс. кочевых хозяйств. Если принять за среднее семью из 4 чел., речь шла, таким образом, более чем о 2 млн чел. В четырёхлетний срок (до конца 1933 г.) оседлыми должны были стать 430 тыс. хозяйств — всё кочевое и полукочевое население северного и южного Казахстана. Для центральных степных районов предусматривалась более длительная подготовительная стадия: здесь достижение цели намечалось на конец следующей пятилетки[676]. Если все меры будут осуществлены, как задумано, уверяли плановики, посевные площади в Казахстане к 1933 г. увеличатся от 470 тыс. более чем до 2.7 млн га. Средний доход на хозяйство за то же время вырастет больше чем втрое — от 238 до 740 с лишним рублей. Рациональное хозяйствование и сосредоточенность на трудоёмких культурах позволят повысить урожайность более чем на 1000%[677].

Стоимость этого утопического проекта вряд можно было сколько-нибудь серьёзно просчитать. Тем не менее точные, на первый взгляд (как у многих и многих советских статистиков), выкладки авторов проекта заставляли предполагать основательную подготовку и планирование[678]. Из общего объёма затрат, определённого ими в размере «364.036.400 рублей», 96 млн рублей покрывал государственный бюджет[679]. Бремя остальных расходов прямо или косвенно перекладывалось на самих «оседающих». Примерно 130 млн рублей отводилось на кредиты, которые первым делом возьмут создаваемые колхозы и совхозы. Но ещё около 138 млн рублей предстояло платить населению[680]. Вопрос, откуда казахи, в основном неимущие, раздобудут такие астрономические суммы, играл в данной концепции столь же мало роли, как и то обстоятельство, что колхозам с самого начала придётся влезать в огромные долги.

В Наркомате земледелия (Наркомземе) в Москве эти планы встретили скептически. Против самого замысла прикрепить кочевников к земле, чтобы сделать «свободные площади» пригодными для использования переселенцами, там ничего не имели. Однако некоторые функционеры критиковали намеченные казахскими товарищами высокие темпы, для выдерживания которых республика не располагала ни внутренними ресурсами, ни технико-административными возможностями. «Такой темп работы не может быть принят, — говорилось в одной записке, — ибо он не только является нереальным, но и мог бы привести к чрезвычайно невыгодным результатам. Вне коллективизации хотя бы в смысле простейших форм не может быть проведено планомерного оседания, практический же опыт коллективизации этих районов совершенно ничтожен, и ожидать действительно широкого движения коллективов кочевников пока нет оснований. Всякие попытки насильственного объединения кочевников в колхозы привели бы к окончательной дезорганизации всего живот[новодческого] хоз[яйст]ва Казакстана, не давши положительных результатов и в деле коллективизации»[681].

Заместитель наркома земледелия и специалист по планированию Г.Ф. Гринько[682] также выражал сомнения. Он приветствовал тот факт, что благодаря оседанию земля станет доступна для иммигрантов из других регионов, и намерение переселить внутри республики «беднейшую часть кочевого населения, которая, потеряв скот, не имеет уже в данных естественно-исторических условиях перспектив восстановления своего скотоводческого хоз[яйст]ва», но многое в этом проекте вызывало у него вопросы. Планы казахов по развитию поголовья скота, утверждал он, чересчур оптимистичны: ввиду непрекращающихся потерь не может быть и речи о том, чтобы в 1933 г. достичь уровня 1929 г. Вместо запланированных 443 тыс. хозяйств в наступившем году можно будет расселить в лучшем случае 380 тыс. семей[683]. Невзирая на подобные оговорки, в целом работники Наркомзема против проекта не возражали, разве что призывали относиться к его излишне оптимистичным целям с осторожностью и давали советы по экономии средств, пытаясь тем самым уменьшить нагрузку на государственный бюджет[684]. В окончательном заключении наркомата казахский план даже назван в принципе разумным и «реалистичным»[685].

Кстати, все соображения и планы по переводу на оседлость исходили из того, что большинство казахов и в качестве «оседлых» колхозников продолжат мигрировать как скотоводы. Возделывание пахотных земель не означало посягательства на основы казахской экономики. Заместитель председателя казахского Совнаркома Узакбай Кулумбетов ещё раз подчеркнул это в ноябре 1930 г.: «Те люди, которые говорят, что оседание связано с уменьшением поголовья скота при проведении оседания в животноводческих районах, совершенно не правы и не понимают, что оседание мы допускаем с сезонными откочёвками, правда с сокращением радиуса кочевания»[686]. Абсолютно ясно, добавлял один анонимный автор, что там, где это выгоднее, стада пойдут к «травяным горам», а не люди понесут «горы травы» к стадам[687]. А в статье в журнале «Народное хозяйство Казахстана» говорилось, что успех оседания измеряется прежде всего ростом поголовья скота[688]. Местные функционеры придерживались того же мнения. «Количество хозяйств в колхозе должно быть по числу имеющихся дойных коров, по одной корове на хозяйство, а все остальные должны откочёвывать в среднеазиатских республиках», — описал секретарь Джамбейтинского райкома единственное решение, которое считал надёжным[689]. Но, поскольку из-за кампаний заготовок поголовье стремительно таяло, во многих частях Казахстана уже весной 1931 г. не осталось предпосылок для такой политики оседания. Те, кто проводил её в жизнь на практике, на этот счёт не заблуждались.

Практика и конфликты

На местах поначалу никто толком не понимал, что, собственно, скрывается за понятием «оседание». На долгом пути от наркоматовских плановиков наверху до конкретных исполнителей внизу убывали как мотивация протагонистов, так и знания о целях кампании. Большинство управленцев окружного и районного звена были заняты другим: всё их внимание поглощали коллективизация и заготовки. Переводу на оседлость многие товарищи посвящали время «только в минуты досуга»[690]. Мало кто придавал данному мероприятию серьёзное значение, от местной администрации не требовали во что бы то ни стало предъявить ощутимые результаты, и потому во многих