Украденное братство - Павел Борисович Гнесюк

под прикрытием этой огневой завесы, двигалась пехота — не толпой, а небольшими, манёвренными группами. Они перебежками, от укрытия к укрытию, от воронки к воронке, методично вычищали квартал за кварталом. Они не спешили, берегли своих, и в этой методичности была своя, леденящая душу неизбежность.

— Докладывай, по существу, замкомбат! — Жестко, почти грубо прервал его Микола, пытаясь стальным тоном вернуть подчинённому хладнокровие и выдержку. — Потери, состояние, координаты для арты! Выбрось из головы всё лишнее! Давай подробно доложи мне про потери! — Потери? — Комбат внезапно сорвался на злобный крик, едва не потонувший в грохоте близкого разрыва.

— Чудовищные! — Голос Анатолия в трубке был похож на скрежет разрываемого металла. — Первая и третья штурмовые… их просто нет, Микола! Лежат там, у дороги на химическом заводе… Мы оставляем их, понимаешь? Оставляем как подкошенный хворост! Из семи гаубиц… — Он задыхался, — у меня на ходу одна, и та почти без снарядов! Остальные… видишь эти горящие цистерны? Рядом с ними… там теперь братская могила для наших артиллеристов…

В штабе в Курахово Микола сжал рацию так, что пластик затрещал. Перед глазами вставали лица — молодые, небритые, смотревшие на него с доверием всего полгода назад. «А может… русские правы?» — внезапная, как удар ножом, мысль пронзила мозг. Он вспомнил, как жена, плача, умоляла его не подписывать контракт: «Одумайся, Микола! Нас превратят в пушечное мясо!»

— Они бьют прицельно! — кричал Анатолий, и на фоне слышались взрывы и крики «Санитара! — С дронов, с арты… Их пехота не лезет напролом, они берегут своих! А мы… мы для кого эти парни? Для Богдана, что ли? Чтобы он новые яхты покупал?

Имя «Богдан» отозвалось в Миколе жгучим стыдом. Тот самый Богдан, что подкрался к нему в трудную минуту, как шакал к падали — с контрактом, деньгами, сладкими речами о «защите родины». Как же он позволил себе так обмануться?

— Бойцы в шоке. — Анатолий перешёл на шёпот, но от этого слова звучали ещё страшнее. — Чтобы поднять их в последнюю контратаку… мы с пропагандосом… выдали «коктейль». Они пошли… шли с пустыми глазами, не чувствуя страха. А теперь… лежат в подвалах «цветка» с разорванными животами… Я.… я стал палачом, Микола…

Микола закрыл глаза, перед ним проплывали лица русских солдат — таких же молодых, как и его бойцы.

— Сколько я уже отправил на тот свет таких же славянских парней? — Пронеслось в голове. Жена была права — они все стали пешками в чужой игре.

— Требую подкрепления! — голос Анатолия снова сорвался на крик. — Иначе следующую новость о том, что «Волчий клык» перестал существовать… ты получишь с известием о моей смерти!

В трубке послышался нарастающий гул — знакомый, смертоносный гул вражеского дрона. Анатолий крикнул что-то неразборчивое…

— Держись, Толя… — Тихо, почти шёпотом сказал Микола, чувствуя вкус праха на губах. — Отправляю резервы…

Он опустил трубку, рука дрожала. Комбат с ненавистью посмотрел на портрет Богдана на стене — ухмыляющегося, в белом костюме, с сигарой в руке.

— Палач… — прошептал он, не понимая уже — к кому именно относится это слово.

Микола стоял молча в ушах заднего от доклада больше похожего на тираду отчаяния. Он смотрел на карту, где положение под Авдеевкой светилось алым, критическим цветом. Он представлял себе это: панику, кровь, искорёженную технику и пустые глаза бойцов, накачанных наркотиками. «Волчий клык» — его батальон, его ребята — был на грани уничтожения.

От его решения зависело всё. Забирая резервы с других направлений, он оголял участки фронта, рискуя спровоцировать новый прорыв. Но не помочь сейчас — означало потерять Авдеевку и свой батальон.

— Оперативник! — резко обернулся Микола к дежурному офицеру. — Немедленно отдать приказ! Первый и третий отряды из-под Марьинки — на погрузку! Четыре гаубицы из резервного парка в Курахово, с базы пять танков с экипажами — немедленно на Авдеевское направление! Все имеющиеся боеприпасы, все медикаменты — в первую очередь!

В штабе засуетились, зазвонили телефоны, понеслись радиокоманды. Микола стоял у карты, кулаки его были сжаты. Он бросал в пекло последнее, что у него было. Он знал, что это авантюра, но другого выхода не было. Пока резервы грузились на машины и начинали свой опасный путь к линии фронта, он мысленно был там, со своими ребятами, в аду под Авдеевкой, где решалась судьба его батальона «Волчий клык».

* * *

Микола стоял посреди кабинета, ощущая тяжесть каждого вздоха. Воздух был густым от пыли, табачного дыма и запаха страха, который, казалось, пропитал сами стены этого временного штаба в Курахово. Его пальцы сжали края тактической карты, на которой алое пятно Авдеевки расползалось, как раковая опухоль. В ушах еще стоял надорванный голос Анатолия, его последние слова: «…с известием о моей смерти».

Мысли путались, цепляясь за обрывки памяти. Лица русских солдат, таких же молодых, как и его бойцы, мелькали перед глазами. «Сколько я уже отправил на тот свет таких же славянских парней?» — пронеслось в голове. Жена была права — они все стали пешками в чужой игре, разменной монетой в руках тех, кто в теплых кабинетах решал их судьбы. А он, Микола, превратился в палача. Не только для украинских парней, которых бросал в пекло, но и для русских, которых ему приказано уничтожать. Эта мысль жгла изнутри, оставляя во рту вкус гари и пепла.

Он резко отодвинул карту, решение созрело мгновенно, выкристаллизовавшись из отчаяния и чувства долга перед теми, кто еще оставался в аду. Он не мог сидеть здесь, в относительной безопасности, пока его батальон, его «Волчий клык», перемалывался в кровавый фарш. Он держал возле себя десяток проверенных бойцов — своих «волчат», прошедших с ним и огонь, и воду. Их доверчивые, преданные глаза, пришедшие с образом в виде горячей волны, сейчас были ему судом и единственным оправданием.

Рука потянулась к рации на столе, тяжелой, прорезиненной. Он собрался вызвать Вакулу — старшего своей группы, человека, чью хладнокровную храбрость он ценил больше любых наград. В этот момент в тишине кабинета, нарушаемой лишь отдаленным гулом штабной суеты, раздалась резкая, пронзительная трель. Это был звук, которого он не слышал уже три дня.

Он надеялся больше не услышать — его золотой, личный спутниковый телефон. Тот самый, что был прямой линией в тот мир, от которого он теперь мысленно отрекался. Сердце на мгновение замерло, а потом заколотилось с бешеной силой. Он медленно, словно тянул из воды якорь, поднес трубку к уху.

— Слушаю! — В этом слове прозвучала неприязнь к звонившему.

В трубке послышалось тяжелое, хриплое дыхание, а затем голос, который