Украденное братство - Павел Борисович Гнесюк

Русские не бросали пехоту в лобовые атаки на уцелевшие пулемётные гнёзда, не тратили понапрасну жизни своих солдат. Их тактика была ужасающе эффективной. Всё начиналось с неумолчного, навязчивого жужжания, исходящего с серого, вязкого неба, затянутого дымом пожарищ. Рои дронов-камикадзе, словно стаи стальных ос, висели в воздухе, выискивая добычу. Они пикировали с пронзительным воем на огневые позиции, забирались в амбразуры блиндажей, преследовали по пятам одиночных бойцов, пытавшихся перебежать из окопа в окоп. Это был не просто обстрел, а психологическая пытка, ощущение постоянного всевидящего ока, от которого не скрыться, но настоящим виновникам такой трагедии, засевшим в комфортабельных кабинетах Киева, погибшие были безразличны.

Затем, после этого разведывательного зондирования, в работу вступала царица полей — артиллерия. И это был не хаотичный ураганный огонь, а точная, хирургическая работа. Снаряды и мины ложились с чудовищной, демонстративной точностью. Взрывы рождались не где-то рядом, а ровно там, где секунду назад находилось пулемётное гнездо или группа бойцов, готовившихся к контратаке. Целые отделения выкашивало огненным смерчем, прежде чем они успевали сделать хотя бы выстрел в сторону невидимого врага. Земля вздымалась к небу фонтанами грязи, щебня и обрывков тел. Воздух становился густым и едким, пахшим гарью, расплавленным металлом и смертью.

Часть штурмовиков «Волчьего клыка», были недавно призванными служить новой бандеровской власти, не стремящейся сохранить жизни. Власть отправляла на “мясные штурмы” вчерашних учителей, фермеров, студентов, прошедших только поверхностную недельную подготовку. Плохо обученные солдаты гибли десятками под этим шквалом, так и не увидев в лицо тех, кто их убивал.

Они умирали в грязных, залитых водой окопах, которые за считанные часы превращались в братские могилы. Когда на мгновение рассеивался удушливый дым, открывались жуткие картины. Это была смерть, в самом неприглядном виде, тела, застывшие в неестественных, вычурных позах, разорванные в клочья бронежилеты и амуниция, искорёженные стволы автоматов, бесполезно смотрящие в небо.

В этом аду подвиг совершали те, кто был без оружия, — санитары и медсёстры, добирающиеся до своих и чужих раненых под обстрелом. Рискуя собой, они ползком, под свист осколков и разрывы, пробирались к раненым, чтобы вытащить их из этого пекла. Они тащили на своих плечах и плащ-палатках искалеченных товарищей — бойцов с вырванными осколками конечностями, с пузырящейся кровавой пеной в горле, с лицами, почерневшими от контузии и шока. Их собственная форма пропитывалась чужой кровью, становясь тяжёлой и липкой.

Отступая, измученные остатки батальона брели через бывшие позиции, на лицах многих читался немой вопрос: “Ради чего они воюют? Кому выгодна эта война?“ Спросить об этом у своих командиров означало одно, получить пулю в лоб. Они шли, утопая по колено в вязкой, чёрной от копоти и крови грязи, спотыкаясь о страшные, не поддающиеся опознанию находки — то, что ещё несколько часов назад было их друзьями.

Последним сокрушительным ударом, переломившим хребет обороне, стал разгром артиллерийской батареи. Точное попадание тяжелых снарядов, вероятно, выпущенных с невидимого глазу российского САУ, приходилось с неминуемой точностью в каждую цель. Одна из немногих оставшихся гаубиц, установленная в закрытую позицию внутри хозпостройки возле одного из домов села, была не просто подбита. Её превратило в груду бесформенного, дымящегося металлолома. От мощного взрыва сарай разнесло в щепки, а станины скрутило в причудливые спирали. Массивный ствол отбросило на десятки метров, словно полено. Расчёт, состоявший из опытных, обстрелянных артиллеристов, был уничтожен мгновенно, почти без шансов осознать происходящее.

Вид этого искалеченного орудия, этого символа их последней огневой мощи, и разбросанных вокруг останков товарищей вызвал окончательную, неконтролируемую панику среди соседних подразделений. Боевой дух, и так висевший на волоске, был перерублен окончательно. Держаться дальше не было ни малейшей физической, ни моральной возможности. Спустя несколько часов стало ясно, что резервов нет, а позиции простреливаются насквозь.

Только тогда пришёл долгожданный и вместе с тем горький приказ — отходить. Село Бердичи, за которое заплатили такой чудовищной ценой, было оставлено. Русский солдат, сочетая мощь технологий с личной стойкостью и умением, сделал своё дело — выбил противника с укреплённого рубежа, приблизив час общей Победы над возродившимся из небытия, спустя восемьдесят лет, злом.

Временный удалённый штаб батальона в Курахово гудел, как гигантский, растревоженный улей. Из-за захлопнутых дверей кабинетов доносились сдавленные, но напряжённые голоса, лязг телефонов, приглушённый треск раций. В коридорах сновали связные, их сапоги, покрытые слоем пыли и грязи, отчётливо стучали по голому бетону пола.

Воздух был густым, пропитанным запахом дешёвого табака, пота, металла и тревоги, которая, казалось, висела тяжёлым, невидимым туманом. Но здесь, в кабинете командира, стояла иная, тяжёлая, почти гробовая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов, отсчитывающих последние минуты чьего-то затухающего дыхания.

Микола стоял у большой тактической карты, испещрённой значками, стрелами и зловещими алыми пятнами прорывов. Его лицо, обычно живое и резкое, в эти мгновения было похоже на высеченную из гранита маску. Ни один мускул не дрогнул, лишь в глубине глаз, запавших от бессонных ночей, плясали отражённые огоньки — не то от лампы под потолком, не то от далёких пожарищ, пожиравших его батальон.

Он чувствовал это — каждое затухающее сердцебиение там, под Авдеевкой, отзывалось в нём ледяной пустотой. Медленно, с какой-то почти ритуальной обречённостью, он протянул руку и взял спутниковую трубку. Зелёный светодиод на корпусе мерцал, словно последние всплески жизни на экране кардиографа. На том конце провода, в самом аду, находился его замкомбата, Анатолий, оставшийся координировать отход, прикрывать отступающие остатки «Волчьего клыка».

Где-то там, в дыму и огне первых кварталов Авдеевки, Анатолий прижался спиной к горячей кирпичной стене разрушенного дома. Вокруг с воем рвались снаряды, свистели осколки, с сухим, коротким треском строчили автоматы. Воздух был раскалённым и едким, обжигал лёгкие с каждым вдохом.

— «Яструб-1, «Яструб-3, я «Воля-1! Приём! — его голос в трубке донёсся до Миколы хриплым, сдавленным шёпотом, обрывающимся на каждом слове, словно ему не хватало воздуха. — Микола… Командир… Бердичи нет. Повторяю, Бердичи нет. Мы их не сдержали… Они просто… просто перемололи нас…

Картина боя в Авдеевке была угрожающей, российские штурмовые группы не лезли напролом, как это часто бывало в начале кампании. Теперь это была работа высокоточного инструмента. Сначала, как и под Бердичами, появлялись FPV-дроны. Они пикировали из-за углов многоэтажек, залетали в проломы в стенах, целясь в окна, где укрывались украинские огневые точки. За ними шли «Мухи» — дроны-снайперы, сбрасывающие гранаты с высоты на головы засевшей в окопах пехоты.

Потом, с оглушительным рёвом, вскрывали подъезды и укрепления мощные удары РПГ или выстрелы танков, работавших с закрытых позиций. И лишь затем,