Театр ужасов - Андрей Вячеславович Иванов

на создание Театра. Говорил, что никакого театра не замышлял, просто начал собирать кое-что, одно за другим, а за тем третье… Но позже признался, что в старом журнале наткнулся на статью о посмертных викторианских фотографиях, среди которых одна – с двумя близнецами – поразила его до глубины души. На той фотографии оба младенца, и живой, и мертвый, лежали в одинаковых колыбельках, покойный был обложен цветами, на груди его были катехизис и распятие, выглядел он спящим, умиротворенным, тогда как живой мальчик казался несчастным. «Смотри, – говорил мне Кустарь, показывая вырезку, – живой-то малыш такой бедненький, ему совсем не хочется жить. Да, жизнь – это страдание».

Теперь есть Театр ужасов, продают билеты, вход стоит десять евро, Кустарь получает треть от продаж и налогов, разумеется, не платит (тут никто не платит налогов – благодать!). На первом этаже стол длиной в пятнадцать метров, за которым сидят тринадцать прекрасно отшлифованных гипсовых скелетов в натуральную величину. В промасленных кафтанах и робах скелеты забивают козла, пьют водку, чай в стаканах с подстаканниками, с рафинадом вприкуску, читают советские газеты, смотрят телевизор с рогатой антенной, выступают на собрании, отпевают воскового покойника, который в гробу лежит на самом столе, – над этим заседанием несколько плакатов, сообщающих о победах коммунизма и бессмертии дела Ленина. На втором этаже скульптуры похуже, они не так зачищены, плоть с мертвецов не сошла целиком, кое-где провисает, сквозь рваную одежду проглядывают мышцы и трупные черви; для создания иллюзии плоти и связок Кустарь использовал нейлоновые чулки, шерсть, ткани, которые он заливал шпатлевкой, воском, парафином, красками. Не обошлось и без подлинных костей животных, которых у нас на ферме полным-полно. Кости покойников не блестят, местами проглядывает металлический каркас, который художник не удосужился скрыть гипсом, краской, эпоксидной смолой, йесмонитом и биосмолами, с которыми он экспериментирует в своей мастерской, делая замесы в тазиках, ведерках и горшках. Очевидность металла и клочки фольги, торчащей изнутри, я не считаю небрежностью; художник нам подсказывает, что некоторые его создания имеют почти индустриальное происхождение, они отлиты в печах, закалены в кузнях, а другие набиты синтепоном, серебряной бумагой, папье-маше. Черепа смотрят безразличными стеклянными глазами, покойники одеты в одинаковые шинели и буденовки, гимнастерки с портупеями, некоторые только в портупеях, с ремнями, в сапогах, – все они задействованы в различных эротических сценах, они совокупляются, не имея детородных органов, – настоящая адская пытка для тех, кто был одержим бесом похоти. Все залы расписаны жуткими фресками. Выступающие из стен фигуры производят жуткое впечатление людей, завязших в гипсе, они похожи на мух, которых некая сила отрывает от липкой бумаги. Где-то больше плакатов двадцатых-тридцатых годов, где-то стеллажи и мезонины с миллиардом безделушек и вещиц из быта советского времени, ряды полок и стенды, стенды, стенды…

В зале «Похоть» фрески самые причудливые, они напоминают комиксы. «История деградации советской сексуальной жизни в комиксах», – говорит Кустарь, но дело здесь не только в сексе. Это очень странные комиксы – плакатное искусство, планомерно переходя в графику Вийральта и Дикса, превращается в издевательскую историю унижения человека. На первых фресках замуштрованные люди понуро шагают в камеры, длинными составами уезжают в лагеря. Прибыв на место нового поселения, которое расположено в центре зала и занимает большую часть потолка (потолок расписан не полностью, работы идут), арестанты оказываются в настоящем порнографическом аду, где их принуждают к немыслимым извращениям: под лай собак и вой из громкоговорителей они участвуют в оргиях, где ужас, смерть и похоть сливаются в один непрекращающийся кошмар. На третьем этаже снова застолье, на этот раз за большим банкетным столом (мебель и обстановка, утварь и прочие элементы быта – любимые уловки Кустаря), заставленным искусно изготовленными яствами, обжираются партийные работники, их обслуживает группа скелетов-официантов. В сторонке ползают по полу скелеты-инвалиды, сидят на каталках с протянутой клешней, другие прячутся в больших корзинах, подсматривая сквозь проделанную между прутьями дырочку. Вокруг этих корзин громоздятся уродливые бытовые электроприборы советской эпохи, а также особое место занимает груда старых книг тех времен, их легко узнать по корешкам – да, их легко узнать по корешкам – советские книги занимают у Кустаря особое место, и далеко не случайное, он использует стопки книг не только в качестве подпорок для своих статуй, делает из них мебель. В раздвижном кресле, целиком сделанном из книг, полулежит довольный скелет (о его состоянии мы судим по расслабленной позе: за череп заброшены руки, нога лежит на ноге, в зубах сигарета). Сидя на стопках книг, ведут оживленную беседу поэты (у одного на шее платок, у другого в руке раскрытый томик Пастернака), на полу стоит початая бутылка «Пшеничной», стакан, рыбный скелет на газетном клочке. Из превращенных в миски книг едят. В книги-утки испражняются. Примечательна группа нищих, расположившихся на куче отбросов: они сидят на собственных черепах. Три колоритных мертвеца ведут войну за объедки, они дерутся метлами, используя крышки от мусорных бачков как щиты, на их черепа надеты цветочные горшки. Крохотный скелетик (должно быть, ребенок – я отмечаю это, потому что у Кустаря не всегда маленький размер тела означает ребенка) прячется в мусорном контейнере.

На четвертом этаже царствуют попеременно – ряженная орденами плутократия, коррупция и карательный аппарат, отнюдь не Правосудие, которое здесь изображено в двух сценах: в первой, «Народный судья Ершов и контрабандистка Карчемкина», контрабандистка объезжает верхом народного судью, у которого вместо черепа свиная голова; во второй увешанный орденами и медальками скелет с завязанными глазницами получает взятки самым неожиданным образом: сгорбившийся крошечный проситель просовывает трубочкой свернутую купюру в носовую полость (можно подумать, что он вдувает сквозь купюру порошок), другой протискивает пачку рублей ему между ребрами, третий – самый крохотный скелетик, похожий на останки рамапитека, – встал на колени и пропихивает конверт сквозь пропил в стуле, на котором сидит взяточник, – конверт наполовину внутри него самого, он высовывается из запирательного отверстия. Зал крестов – хитроумный ход, чтобы избежать работы с жесткими каркасами из твердых металлов. Художник использует многочисленные опорные конструкции, которыми служат кресты, посохи, костыли, колонны, колья, он подвешивает своих мучеников к глаголям и распинает их, растягивает на дыбе, колесует, помещает в гробы и ванны, выстраивает в центре чумную колонну из переплетающихся тел (в духе старика Вигеланда).

На пятом этаже идет бесконечная бойня, в которой скелеты убивают друг друга, выдирают из черепов стеклянные глаза, вырывают из грудных клеток сердца, тянут внутренности во все стороны, пожирая их (анатомахия, как я называю этот зал). Здесь много крови, много искусно сделанных человеческих органов и самых неожиданных орудий смертоубийства. Работа здесь далеко не закончена, мастер любит сюда заходить, что-нибудь принести с собой, что-нибудь переставить, иногда это