Театр ужасов - Андрей Вячеславович Иванов

английском русскую литературу иностранным студентам – преимущественно китайцам, чье знание английского языка, не говоря о русской литературе, было столь бедным, что никто не мог определить, узнали они что-нибудь о русской литературе из его лекций или нет; он запросто мог бы толковать им о чем угодно – о химических элементах, например, всего лишь заменяя их именами писателей: Толстой – кислород, Достоевский – углерод, Чехов – водород, Гоголь – гелий и так далее.

Инносент – поэт, рассеянный задумчивый человек, он вел довольно странный образ жизни, мог заблудиться в Тарту, в этом малюсеньком городке. Стихи в его голове возникают – нет, он сказал: стихи в его голове вспыхивают – не на том языке. Он отказывал себе в написании стихов на русском, потому что считал себя недостойным этого, но прозу писал: документальный роман под названием «Руандэ», с ударением на последний слог – спиралью вьющаяся история, уходящая то в прошлое, то выныривающая в настоящем, то дрейфующая по российским просторам девяностых, то вдруг взрывающаяся мрачной статистикой геноцида в Руанде, то снова летящая поездами по России в Эстонию, а оттуда обратно – в Африку, по реке времени, вниз, вверх, поперек; он писал до изнеможения, до слез, до крови кусая губы (о, Инносент, поберег бы ты себя!). Инносент слишком много думает, пишет, сочиняет, а потом не может сплести свои сочинения в один манускрипт, отчего впадает в отчаяние, поэтому его очень трудно сдвинуть, он очень редко выбирается в Таллин, а если приезжает, от него ничего не узнать, он говорит очень робко, больше слушает, как кажется, но если с ним заговоришь, то выяснится, что он ничего не слушал – он о своем думал, о том же, о чем мог думать где угодно, в том же Тарту.

Отец отправил Инносента из Руанды в Советский Союз еще в конце восьмидесятых, когда в Руанде разразился экономический кризис. Его отец был влиятельным человеком, чуть ли не в правительстве работал, он был убит во время геноцида. Инносент остался один, он закончил филфак СПбГУ и какое-то время работал в школе, где пользовался необыкновенной популярностью у коллег и учеников. Женился на русской из Эстонии (она была студенткой в том же университете), они переехали в Эстонию, преподавали языки, он быстро («и без труда», подчеркнул он красиво, но не без язвительности) выучил эстонский, получил гражданство в 2003 году, устроился в Таллинский университет, оттуда перешел в Тарту, где и осел; и было ему в Тарту грустно, он хандрил.

Они с женой жили бездетно и очень бедно («Если живешь бедно, лучше не заводить детей», – считает он).

Мы вышли на остановке, на которой маньяк, перед тем как покончить с собой, застрелил прохожего; поторопились в наш клуб, я начал было рассказывать о клубе, как Инносент встал…

– Левой руки не чувствую, – сказал он дрожащим голоском, он запаниковал, – я не чувствую моей левой руки!

Он встал, его губы тряслись от ужаса…

– У меня наверняка сердечный приступ…

– Нет, ерунда, – постарался успокоить его я, – никакой не приступ. Тебе просто в локтевой нерв досталось…

Мои слова подействовали, и мы более-менее спокойно (он поскользнулся пару раз на мосту) добрались до места, напугали Надежду Сергеевну, она пообещала принести нам аптечку, ключа у меня не было, она выдала мне запасной; в клубе он думал, звонить или не звонить жене.

– Жена будет нервничать, если я расскажу…

– М-да, – говорил я, шаря по полкам в поисках аптечки или спирта, – наверное, тогда лучше не звонить…

– Если не позвонить, она точно будет нервничать…

– Тогда лучше позвонить, но о происшествии можно пока не сообщать.

Он согласился. Я дал ему мой телефон, он отдышался и позвонил жене. Говорил он спокойно, красиво, уважительно, на вы… как мы с Леной… Его жена учитель в гимназии – ого!.. Он сказал, что ему надо задержаться – в клубе, литературно-художественном, – сказал он, глядя на картинки на стенах. Он выдумал на ходу встречу с поэтами в кафе – так я стал поэтом, и так он оказался у нас. Она попросила его, чтобы он не выпивал много (как и Лена всегда меня просит), – он сказал, что у него, кажется, увели телефон, он ищет его и не может найти, и передал мне трубку. Я представился секретарем поэтического общества «Клевер» (от слова clever – рассмешил ее немного), объяснил, почему ее муж звонит с моего телефона. Она была довольна. Приятный голос, но слегка искусственный, преподавательский, и недоверчивый – как у всех тартуанцев. Я пообещал поискать телефон…

– …ваш муж побудет тут, у нас.

– Хорошо, как хорошо все устроилось. До свидания.

Я постелил ему на топчане, дал воды, ваты, салфеток, зеркальце, он сидел на топчане и чистил себе лицо, затем сходил в душ, вахтерша ему помогала очиститься, залепила ухо.

Пришли Эркки и Костя – без куртки, с разбитым вдрызг телефоном Инносента.

– Ничего. Самое главное карточка, – приговаривал он, – телефон ничего не стоит. Карточка – самое главное…

Но и карточку было непросто извлечь, телефон был здорово сплюснут.

– Видимо, наступили ногой…

К этому времени мы неплохо покурили и ели плов, который приготовила Лена, я его принес и всех угощал. Костя пытался извлечь карту из телефона, то щипчиками, то пинцетом, и о чем-то, как всегда, рассуждал. Инносент спросил:

– А что там за мотоциклисты за окном собрались?.. у вас тут еще и мотоклуб есть?..

Было уже темно.

– Нет, такого у нас нет, – сказал Костя.

Самой сцены я не видел, мы с Эркки разговаривали в прачечной, в подвале, я возился с машинкой, трубками, я хотел постирать вещи Инносента, а Эркки, который должен был мне помогать, рассматривал в большом зеркале ссадины на ребрах и локтях, мы не слышали рычания мотоциклов, но странную дрожь, что пробегала по стенам, ощутили.

Председатель и Инносент не сразу заметили, что творилось на улице. Грозное рычание они приняли за гром, вспышкам не придали значения, они думали, что это были молнии, – настолько они были увлечены беседой, телефоном, кальяном и прочим.

Байкеры, в усыпанных заклепками куртках, с жуткой раскраской на лицах, некоторые были в масках, кружили вокруг здания. Стекла в окнах вибрировали, и даже игла подпрыгивала на вертаке. Вахтерша была в ужасе, она позвонила по телефону Константину.

– Мне кажется, вы преувеличиваете, – ответил он ей по слогам, – пре-у-ве-ли-чи-ва-е-те…

– Да вы гляньте в окно!.. Что творится!.. Их сто человек – не меньше!.. – блеяла вахтерша.

Они подошли к окну, и не сразу сопоставили звук – вспышки фар – клепку на куртках – платки на головах – мотоциклы.

– Ну и что? – бессмысленно повторял Константин. – Ну и что такого? Ну, собрались какие-то… мало ли… подумаешь… Я сейчас спущусь к вам…

Она поднялась наверх прежде, чем он успел положить трубку.

– Мне там страшно находиться. Я боюсь, они чем-нибудь швырнут мне в окно… хулиганье, на стенах пишут…

Тут вошли мы.

– Не беспокойтесь, мамаша, – попытался успокоить ее