Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

понравилась мне и технология, фактура, изобразительная сторона. Выученикам футуристов и Сельвинского все это, естественно, казалось чересчур простеньким». Про позднего Твардовского он замечал: «Умел выбирать убедительные и действенные оскорбления и применял их не без удовольствия».

При этом каждый из них написал пару стихотворений, после которых можно было ничего не писать. После них ясно, что перед тобой поэт, и что ты с ним не делай, его безумный корабль всё равно плывёт. Можно попрекать поэта неправильным поведением, можно ругать за неправедную службу, но уже поздно — стихотворение написано. А если их два — человека можно смело называть поэтом.

Симонов написал молитву «Жди меня».

Твардовский написал своё стихотворение сорок третьего года, которое поясняет и комментирует всего «Василия Тёркина»:

Две строчки

Из записной потертой книжки

Две строчки о бойце-парнишке,

Что был в сороковом году

Убит в Финляндии на льду.

Лежало как-то неумело

По-детски маленькое тело.

Шинель ко льду мороз прижал,

Далеко шапка отлетела.

Казалось, мальчик не лежал,

А все еще бегом бежал

Да лед за полу придержал…

Среди большой войны жестокой,

С чего — ума не приложу,

Мне жалко той судьбы далекой,

Как будто мертвый, одинокий,

Как будто это я лежу,

Примерзший, маленький, убитый

На той войне незнаменитой,

Забытый, маленький, лежу.

1943

Слуцкий написал даже два стихотворения — "Ключ" и "Четвёртый анекдот"

Ключ

У меня была комната с отдельным ходом.

Я был холост и жил один.

Всякий раз, как была охота,

в эту комнату знакомых водил.

Мои товарищи жили с тещами

и с женами, похожими на этих тещ, —

слишком толстыми,

слишком тощими,

усталыми, привычными,

как дождь.

Каждый год старея на год,

рожая детей (сыновей, дочерей),

жены становились символами тягот,

статуями нехваток и очередей.

Мои товарищи любили жен.

Они вопрошали все чаше и чаще:

— Чего ты не женишься? Эх ты, пижон!

Что ты понимаешь в семейном счастье?

Мои товарищи не любили жен.

Им нравились девушки с молодыми руками,

с глазами,

в которые, раз погружен, падаешь, падаешь, словно камень.

А я был брезглив (вы, конечно, помните),

но глупых вопросов не задавал.

Я просто давал им ключ от комнаты.

Они просили, а я — давал.

Четвертый анекдот

За три факта, за три анекдота

вынут пулеметчика из дота,

вытащат, рассудят и засудят.

Это было, это есть и будет.

За три анекдота, за три факта

с примененьем разума и такта,

с примененьем чувства и закона

уберут его из батальона.

За три анекдота, факта за три

никогда ему не видеть завтра.

Он теперь не сеет и не пашет,

анекдот четвертый не расскажет.

Я когда-то думал все уладить,

целый мир облагородите,

трибуналы навсегда отвадить

за три факта человека гробить.

Я теперь мечтаю, как о пире

духа, чтобы меньше убивали.

Чтобы не за три, а за четыре

анекдота со свету сживали.

Главным — всё равно была война. Мы понимаем, что как не перечисляй звания и ордена Симонова, как не тасуй звёзды на его погонах и Золотую Звезду героя Социалистического труда — это всё равно не Сурков, и… и… не могу придумать на ходу — кто.

Но тут в мои рассуждения приплыл Симонов, а про него надо написать отдельно.

Извините, если кого обидел.

31 мая 2005

История про Киплингуэя

У Симонова получилось так, что всю жизнь он бежал от родового прошлого, а родовое прошлое его настигало. Его мать была княгиней, отец — боевым генералом, отчим — полковников, вся юность прошла под разговоры тех, чья профессия состояла в том, чтобы Родину защищать.

Все воспоминатели говорят, что он был очень подтянут, аккуратен, чудовищно работоспособен.

Сейчас, из другого века он кажется таким предвоенным Киплингом. Или поэтическим Хемингуэем. Путешественник по войнам с неизменной трубкой, с особой эстетикой тех незнаменитых войн.

Это эстетика несбывшегося, если завтра война, это широкие кожаные ремни и планшеты, револьверы в кобуре, и сталинские соколы в небе. В поэме «Далеко на востоке» есть «Майор, который командовал танковыми частями в сраженье у плоскогорья Баин-Цаган, сейчас в Москве, на Тверской, с женщиной и друзьями сидит за стеклянным столиком и пьет коньяк и нарзан. А трудно было представить себе это кафе на площади, стеклянный столик, друзей, шипучую воду со льдом, когда за треснувшим триплексом метались баргутские лошади и прямо под танк бросался смертник с бамбуковым шестом». (Это стихотворение легко переводится в прозу, как легко перешёл в прозу Симонов после большой войны). «За столом в кафе сидит человек с пятью орденами: большие монгольские звезды и Золотая Звезда. Люди его провожают внимательными глазами, они его где-то видели, но не помнят, где и когда… Но я бы дорого дал, чтоб они увидали его лицо не сейчас, а когда он вылезал из своей машины, не из этой, которая там, у подъезда, а из той, где нет сантиметра брони без царапин от пуль, без швов от взорвавшейся мины».

В сорок первом он ещё мог писать эту хемингуэевскую лирику, что-то вроде:

Над черным носом нашей субмарины

Взошла Венера — странная звезда.

От женских ласк отвыкшие мужчины,

Как женщину, мы ждем ее сюда.

Но жизнь переворачивалась, появлялось главное — то, что заставит его детей ехать на поле под Могилёвым, место военного просветления Симонова. Место, где красноармейцы, погибая, всё-таки сожгли тридцать девять немецких танков. И вот, доехав, рассыпать поверх этого давнего пепла, сыпать из погребальной урны пепел этого писателя — под кровавым солнцем в рваных облаках. На этом поле для Симонова кончились Киплинг с Хемингуэем (хотя он сразу этого и не понял), и постепенно кончились стихи.