Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

Несмотря на разность национального уклада, это был в массе человек, возделывающий землю, работающий на земле, и поэтому я называю его крестьянином. Он перекопал половину Европы саперной лопаткой, будто возделывая страшную пашню.

Я воспринимаю это через рамку картины в школьном учебнике, через обязательный список. Я не оперирую черновиками, я не занимаюсь анализом вариантов, оставшихся в архиве. Текст содержит в себе всё. Он проговаривается, как подозреваемый на допросах.

Я не говорю от имени поколения; это не моё дело; но я говорю как человек определённого поколения, и это определяет интонацию и предмет повествования.

Но есть ещё связь с иными известными персонажами русской литературы века девятнадцатого. Итак — Пушкин-Гоголь-Лермонтов-Толстой-Достоевский. Маленький человек, война, навеки обрученная с русской литературой. Лермонтов навсегда привязан к Кавказской войне, войне затяжной, а текст вызывает странные ассоциации — «Исполнив этот неприятный долг, он бросился вперёд, увлёк за собой солдат и до самого конца хладнокровно перестреливался с чеченцами». Война для школьника скрыта за этой фразой. Заключена она в и «Валерике», стихотворении страшном и пронзительном.

От четверти к четверти, от полугодия к полугодию, от класса классу, как по эстафете ученика передают друг другу русские писатели.

Извините, если кого обидел.

03 июня 2005

История про Твардовского (VI)

Одним из немногих неглавных персонажей «Войны и мира» стал на уроках моего детства капитан Тушин. Маленький артиллерист прикрывает со своими пушками отход войск в Австрии. Руку он теряет где-то в Восточной Пруссии. Названия сражений — Шенграбенское, Фридландское говорят школьнику мало — это эпизоды незнаменитой войны на чужой территории. Как всегда, проигранная война стала незнаменитой.

Моя учительница литературы задавала классу вопрос:

— Мог ли капитан Тушин участвовать в Бородинском сражении?

И тут же отвечала сама:

— Нет, не мог — ведь он же потерял руку. Но наверняка он был в ополчении.

Тушин потерял руку на исходе чужой незнаменитой войны. Он показан человеком простым, почти штатским. В бою он работает. С начальством разговаривать не умеет. Не балагур. Он такой же винтик войны, как и русский солдат — с поправкой, конечно, на денщика и дворянство. Тушин некрасив, как некрасива война. Он исполняет свой долг, а война лишь часть его. Но есть и иная, неизвестная школьной программе моего времени литература.

В герое Твардовского есть соотнесенность с двумя героями Лескова. Это Левша и Очарованный странник — простой человек Флягин. Левша же отвечает изодравшему его волосья Платову:

— Бог простит, — это нам не впервые такой снег на голову.

У Твардовского говорится по этому поводу:

Есть сигнал: вперёд!.. — Вперёд.

Есть приказ: умри! — Умрёт!

Тёркин и Левша — люди, своему отечеству верно преданные. Тёркин не несёт демократии куда-то, не способствует стабилизации, он не миротворец. Левша умирает по-крестьянски, хотя он — мастеровой. Суть эта свойственна русской службе — в любое время.

Я уже как-то рассказывал эту историю, но всё к делу — терпите.

Левша, умирая, хрипит о ружьях, чищеных кирпичом. Не надо, говорит, не портите калибр.

Не слышат его, а ведь не о чем больше ему стонать, кроме как о поруганном его механическом деле, о деле государственном.

Не о матери, не о невстреченной жене. О ружьях. Храни Бог войны, ведь стрелять не годятся. Мне умирать, а вам жить, воевать — с этими расчищенными ружьями. Не слышат.

В старинном уставе говорится: «назначение русского солдата — умирать за Отечество». Поэтому Тёркин, лёжа на снегу в середине России, готовится умирать — будто Левша. Все ассоциации с русской литературой — бесспорно личные, потому что каждое поколение воспринимает литературу иначе, так же как смерть и войну. Разговор о войне — разговор о смерти. Говоря о смерти, легко впадать в крайности — натурализм или язык реляций. Патетика сопутствует военной литературе.

Куда сильнее чувствуются поэтому случайные образы — тоскливая графа в сводке: «безвозвратные потери» или знаменитая фраза Пирогова о том, что «война — это травматическая эпидемия».

Но иногда кажется, будто необходим военный сюжет, хотя Курт Воннегут был против сюжета в произведениях о войне — наличие сюжета в произведениях о войне делает её, войну, значительной и пригодной для продажи.

А смерть проста и некрасива, как вытаявшие из-под снега солдаты, как сгоревшие в танках. Среди танкистов, кстати, вообще бывает мало раненных. Смерть проста, но всё же загадочна.

Что-то, несомненно, остаётся. И это что-то не взятая траншея, не подбитый танк, не выигранная война, а нечто другое.

Тайна потери.

Это говорится потому, что неверно убеждение в том, что Тёркин — только продукт фольклора. Его автор, бывший студентом ИФЛИ, хотя стоявший особняком от ифлийской поэзии, знал не только крестьянскую жизнь, но был и знатоком литературы. Этот очевидный, но как бы уходящий в тень факт ставит Тёркина в ряд именно литературных, а не фольклорных героев.

«…Немалое количество людей, даже и свободных от забот о куске хлеба на завтрашний день, с привычной бездумностью на словах, что, мол, все смертны, все там будем, вообще не впускают в круг своих размышлений полной реальности своего собственного конца или полагают, что если смерть и неизбежна, то к ним она придёт, по крайней мере, в удобное для них время. Не думаю, чтобы эти люди представляли собой социалистический идеал духовного развития. Такая беззаботность в иных случаях, в час испытания реальностью смерти, нередко оборачивается животным трепетом перед ней, готовностью откупиться от неё чем угодно — вплоть до предательства. Я не хочу, конечно, сказать, что люди с обострённым чувством смерти во всех случаях лучше людей лишённых такого чувства. Но ясное и мужественное сознание пределов, которых не миновать, вместе с жизнелюбием и любовью к людям, чувство ответственности перед обществом и судом собственной совести за всё, что делаешь и должен ещё успеть сделать на этом свете, — позиция более достойная, чем самообман и бездумная трата скупо отпущенного на всё про всё времени».

Эта цитата из большой статьи Твардовского о Бунине, написанной в 1965 году и напечатанной, кстати, в «Новом Мире».

Главное в ней — достоинство. Слова о буржуазности и предрассудках в ней кажутся партийными камешками Демосфена, набранными в рот по необходимости.

Это, может быть, не так. Но это убеждения, а убеждения надо уважать.

Возвращаясь к Тёркину, надо сказать, что он остаётся человеком, рабочим войны, не праведником, не грешником, а человеком, которому больно.

Умирать ему не хочется.

Знаменитость его обманчива — он человек маленький. Такой же, как