Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

Извините, если кого обидел.

02 июня 2005

История про Твардовского (III)

Общим заблуждением невнимательного читателя моего поколения было убеждение, что «Книга про бойца» написана фронтовым корреспондентом Великой Отечественной войны. Между тем: это верно лишь отчасти, и нет смысла упоминать известную статью Твардовского о том, как был написан «Василий Тёркин». Текст статьи, ответа читателям, известен, он хрестоматиен. Гораздо важнее вернуться к дневнику, который велся на карельском фронте, и о котором речь уже шла выше: «20 апреля 1940…Вчера вечером или сегодня утром герой нашёлся… Вася Тёркин! Он подобен фольклорному образу. Он — дело проверенное. Вася Тёркин из деревни, но уже работал где-то в городе или на новостройке… Тёркин — участник освободительного похода в Западную Белоруссию, про который он к месту вспоминает и хорошо рассказывает».

Вначале Тёркин был похож на Козьму Крючкова, насаживающего на пику немцев, будто предтечей красноармейца на известном плакате насаживающем на штык иностранцев-дипломатов по мере признания ими Советской Республики. Рядом с Васей Тёркиным соседствовал военнослужащий повар (и казак) Иван Гвоздин — «Как обед варить искусно, чтобы вовремя и вкусно».

Перво-наперво поесть

Вася должен прочно,

Но зато не бережет

Богатырской силы

И врагов на штык берет,

Как снопы на вилы.

Это — старый, вечный, сюжет. Бравый воин, специалист по варке каши из топора, живучий плакатный боец. Действительно, на тех плакатах Тёркин доставал из кабины самолёта «кошкой» — то есть крючком на верёвке — «за штанину» летчика-шюцкоровца. Среди прочих стихотворений финской войны, написанных Твардовским для армейских газет, одно — про Героя Советского Союза Пулькина. Фамилия, геройский подвиг, отношение к жизни — всё кажется придуманным. А Пулькин — реальный человек, и рядом со стихотворением в газете был напечатан его портрет. Между описанием этого солдата и будущим Тёркиным Отечественной войны нет общего. Однако он похож именно на агитационный образ зимней незнаменитой кампании.

У каждого писателя или поэта есть свой перелом. Это не обязательно первое соприкосновение со смертью. Толстой попадает в Севастополь после Кавказа. Для Твардовского переломным моментом в восприятии войны был не поход в бывшую Польшу, где, между прочим, шли серьезные бои — польская армия была не худшей в мире. Перелом случился не в 1941 году. Переломным моментом в творчестве человека, уже написавшего «Страну Муравию», была финская война.

О ней Твардовский в дневнике сделал среди прочего замечание, говорящее о многом, настолько сильной, что его нужно цитировать:

«4. IV.40. — Это целая большая зима — от осеннего бездорожья до почти уже бездорожья весеннего. От первого неглубокого снега, на котором раздавленные сапогом краснели, как капли крови, ягоды крупной брусники, до серого, опавшего мартовского снега, из которого стали вытаивать — то чёрная, скрюченная, сморщенная кисть руки, то клочья одежды, то пустая пулемётная лента и т. п. От суровых ночных метелей, от морозных страшно красных закатов на тёмном и белом фоне хвойных лесов, от первых дымков землянок — до свежих, легкоморозных утр, почерневших дорог, чистых, точно умытых, елей и сосен… От первого выстрела в 8 часов 30 ноября 1939 года — до последнего выстрела в 12 часов 13 марта».

Счёт здесь начинается не с инцидента в Майниле, формального повода к войне, и это правильно. Война начинается с наступления советских войск — не слишком грамотного и слишком поспешного. Но через два неполных года всё стало гораздо круче. Потому как можно, напрягшись, постараться забыть тысячи солдат, вмерзших в Карельский перешеек. А вот как начнут вешать на украинских и белорусских площадях евреев и коммунистов, как умрут матери и сыновья несчетно — того уж не забудешь. И как только наступает година народной войны, как нам наваляют, так начинают звать:

— Э-ээ, братья и сестры, э, ведьмин потрох, дворянское племя, э-ээ, мужики безлошадные — пора.

И ложатся тогда скорбно университетские профессора под танковые гусеницы, и травятся вчерашние гимназисты газами, и скидает с телег свое барахло Наташа Ростова.

Эти профессора и академики и сейчас лежат под Вязьмой, где вечными им памятниками — кривые березы и елки. Эти пианисты и историки скорбно легли в землю, и их бытовая история похожа на жертвоприношение.

И именно после этого, в сентябре 1942 года, приходит настоящий Василий Теркин, не с плаката, а так — из жизни. Причем это был настоящий солдат. Солдат же в русской армии был не то что бы унижен, а всегда был чем-то вроде расходного материала.

А через полвека история повторяется, она всегда повторяется, с почти точным соблюдением дат.

Так же гибнут люди, человеческое тело не изменилось, и по-прежнему чернеет от огня — горит ли Т-26 или Т-72.

«…в груде остатков сгоревшего танка мы видели танкиста без ног — один валенок с мясом в нём торчал неподалёку. Лицо танкиста так иссохло, что было маленькое, почти детское. Оно было чёрное, совершенно чёрное. Волосы наполовину обгорели, ото лба, на макушке торчали торчком — от мороза что ли. Рука у него была тоже невероятно маленькая» (из того же фронтового дневника).

Та же зима, и те же периоды войны — самонадеянное начало, обучение в бою ценой человеческих жизней, и, наконец, продвижение вперёд, взятые города и посёлки.

А мёртвые всегда незнамениты. Те вдовы давно состарились или стали чужими женами. Их дети нерождены. Мне близка история советско-финской, или просто «финской» войны, потому что моя родина за последние полвека привыкла вести незнаменитые войны, открещиваясь от своих пленных. Воевать со странными целями, воевать, увязая в чужих снегах и горах, и оставляя везде — убитых.

Мое поколение привыкло к незнаменитости этих войн. Война закончена — забудьте!

Но то, что стало «Книгой про бойца» рождено именно на финской войне. Вторым планом повествования, тем, о чём говорится мало, но что подразумевается, уже в повествовании о Тёркине времени Отечественной войны — память о другой войне — незнаменитой.

Несколько раз цитируемый Твардовским Суворов замечает: «Солдат любит похвастаться не только ратными подвигами, но и перенесенными лишениями». А русскому солдату лишений не занимать. Однако речь идёт не собственно о лишениях, а о самооценке.

Твардовский говорил на Х пленуме Союза Писателей, и это был 1945 год: «Мужичок, который пропер от Волги до Берлина, у него очень повышенная самооценка. Он не то чтобы кичится, но он смотрит на себя очень уважительно». Этих же людей показал Михаил Ромм в знаменитом фильме «Обыкновенный