Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

данные не были сведены воедино. Дамокловым мечом над исследователями биографии Грибоедова висела концепция Тынянова, положенная в основу его романа о последнем годе жизни Грибоедова «Смерть Вазир-Мухтара». Тынянов нарисовал образ человека, пожертвовавшего убеждениями ради карьеры, предавшего единомышленников-декабристов, подавленного угрызениями совести и противного и себе, и автору романа. Знай Тынянов Грибоедова лично, он бы не написал своего романа. Грибоедов был сложной фигурой, сыном своего времени и в своей смерти во многом был виноват сам. Прибыв послом ко двору персидского шаха, он пренебрегал придворным этикетом, в частности отказывался снимать обувь и каждый раз входил к шаху обутым, что, по персидским меркам, было верхом неуважения, а в одной грамоте и вовсе употребил имя шаха без надлежащих титулов. А тут еще входившие в делегацию слуги посольства Рустам-бек и камердинер посла — молочный брат Грибоедова, сын его кормилицы Александр Дмитриев затевали на базарах драки, по ночам приводили к себе девок, а то и порядочных персиянок. Недовольство переполнило край терпения. Впрочем, русские гении в обыденной жизни никогда не являлись образцами для подражания…"

Ба, да это же Щуплов! В общем, много думал. Наверное, Тынянов похож был на вентилятор. Хотя, наверное, Тынянову похую и он сидит в странном месте без пола, Кюхлю уже послали за пивом, а остальные играют в буримэ.

Извините, если кого обидел.

05 июня 2005

История про сны Березина № 174

Пришёл сон про путешествие.

Начинается он с того, что мои друзья собрались плыть на байдарках. На байдарках мне путешествовать не хочется, оттого я подбиваю их отправиться в путь на катере. Компания дробится, и вот со мной остаются трое не вполне различимых в тумане сна приятеля. Находится и катер — крохотный, с маленькой деревянной рубкой, с кубриком на две койки — одним словом, лодка-плоскодонка с надстройкой.

Катер ещё староват, краска на дереве облупилась, но он мне нравится. Внутри у него всё время, днём и ночью, работает вечный мотор — не понять, бензиновый или дизельный. Что-то скрежещет там, внутри, стучит и дёргается — и катер исправно идёт по большой воде.

Мы собирались пойти по Яузе, точь-в-точь как мальчики из известного советского фильма по сценарию Галича. Но, однако, я смотрю и вижу, что это уже Волга в её среднем течении. Что, конечно, никак не противоречит географии.

Один из нас всё время стоит у штурвала, а двое других лежат в темноте кубрика. Когда приходит моя очередь спать, я слышу, как за тонким бортом переливается речная вода, и дрожит в такт двигателю обшивка. Кажется, слышно, как плывут рыбы.

Это очень странное в своей паломнической неприхотливости путешествие, и странное ещё в том, что я никак не могу понять, кто из моих друзей в него отправился. При попытке всмотреться в их лица, они расплываются, тают в воздухе, нырнув, пропадают из поля зрения.

Извините, если кого обидел.

06 июня 2005

История про философа Липавского

Никто никогда не жил для себя, ни для других, а все жили для трепета.

Леонид Липавский

Леонид Липавский, человек, близкий многим «неглавным» поэтам и писателям двадцатых и тридцатых годов, философ и поэт (правда, последнее относится только к его юности) всегда остаётся за кадром, когда говорят об обэриутах. Собственно, обэриуты — только самое знаменитое имя. Среди прочих, текучих как вода, меняющихся членами-молекулами, смешивающихся между собой и распадающихся литературных объединений двадцатых годов были ещё «чинари». Яков Друскин вспоминал, что «Липавский был не только поэтом, но и теоретиком группы, руководителем и главой-арбитром их вкуса. С его именем считались также и те, кто встречался с ним позже, когда он в 1923 году перестал писать стихи. У него была редкая способность, привлекавшая к нему многих, — умение слушать. «Уметь слушать» не равносильно умению молчать. «Уметь слушать» — это значит: иметь широкий кругозор, сразу же понимать, что говорит собеседник, причем иногда лучше и глубже, чем он сам. Любил он немногих — и его любили немногие. Мнением его интересовались, с ним считались, но в то же время его боялись. Он сразу находил ошибки и недостатки в том, что ему говорили и что давали читать. Он мог и прямо сказать, что плохое — плохо».

Липавский оказался блестящим и печальным примером человека того поколения, которое перевалив через красный террор, пережило короткую передышку двадцатых, и если уцелело в конце тридцатых, то для того, чтобы погибнуть спустя несколько лет — в дивизиях Народного ополчения, в страшных боях сорок первого года на всех фронтах — оставив после себя тонкий скрипичный звук ненаписанной музыки и шорох ненаписанных книг.

Липавского призвали незадолго до войны на Балтфлот, и он погиб под Петергофом в первом блокадном ноябре. Но холодный ветер времени — не то, что составляет его "ужас". Дело в том, что есть соблазн свести всякий ужас к известному московскому, правда, анекдоту о диалоге прохожих напротив бывшего здания страхового общества "Россия", в котором, как известно, находилось НКВД.

— Это Госстрах? — спрашивает один.

— Нет, это Госужас! — шепотом отвечает второй.

Липавский писал о другом — его ужас шире исторических аллюзий. Впрочем, в книге, кроме текста "Исследование ужаса" есть ещё десяток работ, среди которых трактат о снах, опись и классификация любви и рассуждение о снах. Всё это не наука в полном смысле слова, а философия, идущая рука об руку с цветком литературы двадцатых-тридцатых годов, цветком не успевшим увянуть, просто оттого, что его выкосила безжалостная садовница с косой.

Диалог в «Исследовании ужаса» или в «Трактате о воде», что тоже похож на комментарий к замечательному стихотворению «Время» Заболоцкого — «В ресторане невольно задумываешься о пространстве. Четыре человека сидели за столиком. Дин из них взял яблоко и проткнул его иглой насквозь. Потом он присмотрелся к тому, что получилось, — с любопытством и восхищением. Он сказал:

— Вот мир, которому нет названия…

Так началась застольная беседа о высоких вещах». Так вот, у Заболоцкого это выглядит так:

Ираклий, Тихон, Лев, Фома

Сидели важно вкруг стола.

Над ними дедовский фонарь

Висел, роняя свет на пир.

Фонарь был пышный и старинный,

Но в виде женщины чугунной.

Та женщина висела на цепях,

Ей в спину наливали масло,

Дабы лампада не погасла

И не остаться всем впотьмах.

…

Тогда встает безмолвный Лев,

Ружье