Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

На следующий раз я взял с собой критика Питерского с его девушкой — и удача улыбнулась.

Мы принялись смотреть фотографии трахающихся лис, которые были сцеплены как тяни-толкай и затравленно смотрели в объектив. Черепах на этих фотографиях вытягивал голову и кусал свою товарку за вываленную бессильно шею. Пингвины были как всегда комичны, змеи сворачивались в абстрактный клубок проволоки. Неизвестно кто, розовый и пупырчатый, жил под водой и, видать, тоже спаривался.

Возможно, он просто занимался онанизмом.

Рядом стояла скульптура ракетчицы — эта девушка обнимала аэродинамический предмет с неё ростом, к которому больше подходило название «девичья мечта».

Японцы выдрючивались, китайцы выкобенивались, Запад выделывался. Славяне до поры хранили гордое молчание, но потом я обнаружил в отдельном зале незалежный магический амулет — настоящий украинский трёхчлен. Был он не очень велик, но зато внушителен — настоящий трёхглавый хрен, найденный на раскопках где-то на Днепре. Я сравнил его с государственным гербом на гривне и побрёл дальше — мимо техногенных существ Хаджиме Сароямы и плейбойских чулок Оливии де Бернардье. Постепенно грусть овладела мной — что я там не видел — как украинский волк парит бабушку? Как внучка спрашивает старуху: «От чего у тебя бабушка, такие большие глаза»? Что, не видел я акварельной порнографии девятнадцатого века — в кружевах и комканных нижних юбках?

И всё оттого, что румяный критик Василий Питерский, насмотревшись картинок, схватил свою барышню за руку и бежал. Сшибая статуэтки и роняя картины, они вдвоём растворились в темноте. Эта парочка нашла правильное решение, которое звенело обручальными кольцами. В этом решении было братство народов, и межнациональная вражда выкидывала белый флаг, похожий на фату.

А мне грозила судьба подводного жителя.

Нечего мне было делать в этом музее, тем более — больше всего пугала меня висевшая надо всеми этими экспонатами надувная резиновая баба — с раскрытым от ужаса ртом.

Извините, если кого обидел.

22 мая 2005

История про писателя Точило

…Но это ещё что — я видел писателя Точило.

Впрочем, никакого писателя Точило сначала не было. Был милиционер Точило, что служил в далёком городе Нынесибирске среди сосен и елей приучая бестолковую научную общественность не бросать окурки мимо урны и переходить дорогу согласно правил.

Мирный атом летал над ним, жужжа, а, возвращаясь с дежурства зимой, он часто видел на снегу многоэтажные математические формулы, что писали мочой молодые аспиранты.

Непростой это был город, да.

Однажды Точилу вызвали в атомный институт, куда проник упырь-злоумышленник. Испуганные академики жались к стенам, пока милиционер Точило бегал за упырём по коридорам и лестницам. Наконец упырь вбежал в ядерный реактор и захлопнул за собой дверцу. Тогда милиционер Точило, а это был очень храбрый милиционер, зарядил свой табельный пистолет пулями, специально покрашенными стойкой краской-серебрянкой. Он надел на нос бельевую прищепку, чтобы радиация не проникла в организм, и полез вслед за упырём.

Когда дверца снова распахнулась, академики узнали милиционера Точилу только по прищепке на носу. Лицо храброго милиционера Точилы стало одухотворённым, глаза сияли поэтическим огнём, в левой руке он держал откушенную голову упыря, а из правой капал на казённое обмундирование расплавленный пистолет. С тех пор он заговорил на всех языках мира, включая феню и язык непечатных смайликов.

Однако за утрату табельного оружия храброго милиционера Точилу выгнали из милиции. Долгое время он мыкался без работы — пока им не заинтересовались пираты-кооператоры. Помогла та самая прищепка — бывшего милиционера наняли переводить иностранные фильмы. Постепенно пришла всесоюзная известность, хотя вместе с ней — ненависть толкиенистов. Толкиенисты дали бывшему милиционеру Точиле обидное прозвище, которое, впрочем, я забыл.

Свою милицейскую жизнь, тайны города Нынесибирска и пиратов-кооператоров Точило описал в десятках книжек, что лежат у каждой станции метро, и мне приходится пожалеть, что я не прочитал ни одной. Наверное, в этом случае рассказ мой был бы более связен.

Все эти книги Точило, ставший теперь писателем, самостоятельно перевёл на иностранные языки, и через это заработал кучу денег. Затем он выгодно прикупил маленькую телекомпанию и встречался с другими писателями просто так — из любопытства.

Ведь всем известно. Что писатели встречаются друг с другом исключительно для того, чтобы похвастаться гонорарами и ещё раз проверить — кто кого перепьёт.

Но писателю Точиле всё это было уже не нужно. Не таков теперь был писатель Точило.

Теперь он просто сидел в баре и глядел по сторонам, задумчиво теребя прищепку на носу. Спрашивать его о гонорарах было бессмысленно, состязаться с бывшим милиционером в выпивке — тоже.

И я разглядывал искривившуюся фигуру писателя Точилы сквозь коньячный бокал и думал свою думу. Я думал о том, что не выгони будущего писателя Точилу глупое милицейское начальство со службы, его читатели не узнали бы его книг. Но, с другой стороны, он перевёл бы всех упырей на земле — я уверен. Безо всякого пистолета перевёл бы — так, голыми руками.

Извините, если кого обидел.

28 мая 2005

История про взятие одной рощи

Я как-то рассказывал, что в настоящем путешествии должна быть одна книга. Больше одной книги не помещается внутрь путешествия — вне зависимости от его продолжительности, даже если это путешествие на чужую дачу.

Потому я сначала смотрел в окно, а потом читал прозу поэта Слуцкого. В окне была видна вереница платформ, что стояли на соседних путях. Платформы были рыжи и ржавы, сквозь доски настилов проросла высокая трава и тонкие деревца.

Поэт Слуцкий был похож на эти платформы — в нём была красота отчаяние и вкус беды. Он был резок и прям. Может быть, он был несправедлив в выводах, но он был искренен. Может быть, он был неточен в обобщениях, но он был твёрд в нравственных выводах.

Он был настоящим коммунистом, которых Советская власть перестала производить после 1945 года.

Слуцкий пишет о заграничном походе Красной Армии так же, как Виктор Шкловский писал о Гражданской войне в России.

Он пишет своё сентиментальное путешествие, полное ярости и страсти, хотя не позволяет себе визжать и кусать воздух, как это делают многие спустя шестьдесят лет.

Слуцкий писал о том, как возникает трагедия. Вот приходит человек в парикмахерскую и спрашивает о своей родне, остававшейся в городе. В этот момент мешок с горем появляется на сцене. Человек задаёт вопрос о своей еврейской семье, и случайные свидетели в течении долгой секунды слышат, как развязываются верёвки, как раскрывается горловина