Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

учительницей в сельскую школу, за что давали очень хорошее вознаграждение: по пуду ржи в месяц, но это не все, приходилось заниматься не только с маленькими детьми, но и со старыми людьми до 50 лет, так как советские власти решили, что в России не должно быть неграмотных. Правда, очень хорошая идея, но беда в том, что власти, задавая нам такую задачу, не подумали о том, что может ли быть она осуществима на практике. По-моему, это равносильно тому, что если бы маленькому мальчику, не знающему таблицы умножения, задали бы решить задачу из высшей математики. Как ни тяжело было, но все же приходилось исполнять. Но вот наступила более счастливая пора. Мы получаем письмо от сестры, которая нас разыскивала. Сейчас же за письмом мы получили и визу на право въезда в Чехию.

Приехавши в Чехию, мы остановились в Подкарпатской Руси, младшая сестра моя, с которой мы совершали путешествие, уехала в гимназию. Меня оставили дома, так как здоровье мое было подорвано 2-летней работой в школе взрослых. Конечно, попавши в более благоприятные условия, здоровье мое быстро улучшается, и я пишу письмо Адриану Петровичу с просьбой, чтобы принять меня в гимназию; да, ответ пришел, Адриан Петрович пишет, вы можете приехать в нашу гимназию и держать экзамен экстерном, таков закон для всех кончавших II ступень. В голове возникала масса вопросов, что же мы за несчастные? Неужели мы виноваты в образовании этих школ? Ответа могут быть два: да или нет. И, конечно, я согласна с первым, потому что святых людей нет, каждый в чем-нибудь да провинился, а раз так, следовательно, виноваты не один и не два человека в этом великом несчастье, а виноваты все, а отвечать одному за всех тяжело и обидно. Но на второе письмо ответ был гораздо мягче, и Адриан Петрович прислал мне разрешение приехать в гимназию. И вот после всех бед и несчастий, которые пришлось пережить, жизнь потекла более спокойно, по-гимназически. И теперь только приходится думать о том времени, когда мы сумеем работать для Родины и когда настанет время отблагодарить, как следует, нашим братьям-чехам.

Досужева Вера.

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

Мне было девять лет, когда возникла русская революция. С тех пор у меня остались самые туманные, но очень тяжелые воспоминания. Тогда я ни в чем не давала себе отчета.

В это время мы жили в имении во Владимирской губернии. Везде говорили о большевиках и о том, что надо бежать. Вначале мне казалось это забавным. Большевики мне казались разбойниками. Я думала, зачем от них бежать, когда отлично можно их победить, но все же мысль о побеге меня очень занимала; меня только удивляло, почему все такие грустные, взволнованные и озабоченные. Удивляло меня и то обстоятельство: как-то сразу у нас стало меньше служащих, а те, которые остались, по большей части были как-то грубы и непочтительны к моим родителям. Постепенно мое беззаботное настроение пропадало, и я поддавалась общему грустному, даже не грустному, а тяжелому настроению. Было решено бежать в Москву как можно скорей. Я была страшно рада, не отдавая себе еще ни в чем отчета, я уже страшно боялась большевиков. Все ночи никто из старших не спал, все как будто чего выжидали. В одну из таких беспокойных ночей на наш дом напали большевики. Я проснулась от ужасного крика и шума, я страшно испугалась и побежала будить мою M-le, но все уже давно были на ногах. С моим братом сделался сердечный припадок, мне показалось, что он умирает, и я стала дико кричать и реветь. Большевики боролись еще во дворе врукопашную с нашими крестьянами. Я в исступлении все время кричала и бросилась по лестнице вниз. Большевики победили и ворвались в дом. По дороге я встретила мою старую няню, которая меня подхватила и куда-то понеслась со мной. Мне было плохо, дальше я ничего не помню. Когда я пришла в себя, мы ехали на простой телеге на станцию. Потом я узнала, уже по рассказам, что большевики разграбили весь дом, арестовали моих родных, но в конце концов напились, и мы в ту же ночь бежали.

До Москвы мы добрались благополучно. В Москве было тоже страшно неспокойно. Все были в каком-то странном, как мне казалось, в безумном состоянии. Все стали страшно нервными и раздражительными. Несколько раз нападали на наш дом, врывались в квартиру с обысками, арестовывали родных и куда-то увозили. Все это время было страшно тяжелое. Убили много родных, родственников и знакомых. Мы остались жить в Москве. Мама служила, но ее жалованья далеко не хватало. Мой старший брат, которому в то время было 11 лет, тоже работал. Мы три года потеряли в физических работах, и, конечно, об умственном труде и думать было нечего. В Москве был голод. На улицах валялись трупы умерших с голоду людей и животных. В это время я уже вполне сознавала весь ужас. Умерших сваливали, как ненужный хлам, в общие могилы, нет, даже не могилы, а ямы, и зарывали, конечно без отпевания.

<19>17–<19>18–<19>19–<19>20–<19>21 годы были очень и очень трудные и тяжелые, а особенно <19>19–<19>20 годы. <В> <19>22 году мама решилась расстаться со мной и братом, и мы вместе с тетей приехали сюда. Да, мама даже с удовольствием отпустила нас, ведь мы бы в России не могли получить абсолютно никакого образования. Моего старшего брата исключили из гимназии за то, что он сын инженера, а не рабочего. Очень много было ужасных переживаний, опасений, я понимала, что я нужна маме, и всеми силами старалась ей помогать.

Здесь, на чужбине, для меня началась новая жизнь, и все прошедшее мне кажется каким-то ужасным кошмаром.

6 класс[127]

Оздровский Роман.

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

Жил я в 1917 году в гор<оде> Владимире, на Клязьме. Февральская революция во Владимире, как почти во всей России, была бескровной, ограничилась несколькими инцидентами: толпа жестоко избивала губернатора, губернаторшу и полицмейстера. Их вели в городскую тюрьму. Участником этого зрелища я не был, но мне передавали очевидцы, что дело происходило так. Когда после ареста губернатора с женой вели в тюрьму, толпа, окружавшая их, становилась все больше и больше. Было много женщин. Они-то на них и набросились. Толкали на мостовую, они падали, их подымали и опять бросали. А затем все было спокойно приблизительно до июля. В июле местный совет с<оциал>-д<емократов> в контакте