Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

был переполнен. Духота была такая, что приходилось все время быть на палубе и спать. Наконец это ужасное путешествие кончилось. Рано утром подъезжали к Батуму. Солнце встало и освещало город. Светлые лучи играли на золотом куполе собора. Высокие тополя стояли по берегу. Тихо и плавно разрезая воду, пароход пристал.

В то время Батум оккупировали англичане. Наш дом находился в конце города у берега моря. Большую часть лета я проводил на даче, она находилась на Зеленом мысу, в 7 верстах от города. Дача лежала на возвышенном месте у моря. Отсюда видно было город и неизмеримую даль моря. Около нашей дачи находилась дача Барановых, в которой мы часто бывали. Почти весь день мы купались, собирали огромные ракушки, бегали по черным скалам и прыгали с высоких утесов в воду. Больше всего любили любоваться закатами солнца. Они поистине сказочные. Солнце заходит. Над самым морем проходит темная фиолетовая туча. Под ней багровое небо, которое медленно переходит в светло-розовый, а затем в бледно-желтый цвет и исчезает совсем. Затем прозрачный туман, как в Константинополе, легкой дымкой покрывает море. Затем восходит луна. Бледным ровным светом озаряет парк. Причудливые деревья погружались во мрак. Лишь изредка с моря подует легкий ветерок. Зашелестят листья, и все стихнет.

Когда в Батуме были англичане, то каких только войск я не видел. Перед глазами проходили бронзовые, точно выточенные из кости, лица индусов, оливкового цвета испанцы, американские матросы, негры из колониальных владений и т. д. На рейде стояли колоссальные дредноуты англичан, как залог их владычества. Скоро ушли англичане. На Кавказе образовалась Грузинская республика. Грузины победоносно вошли в никем не защищаемый Батум и провозгласили его «портом великой Грузинской республики».

Так прошло довольно много времени. Большевики взяли Тифлис и надвигались на Батум. Грузинское правительство уже давно было в Париже. Большевики почти без боя вошли в город. Первая ночь была тревожная. По улицам трещала перестрелка. Из дома нельзя было выходить. На другой день большевики начали размещать своих людей по домам. У нас остановилось несколько кавалеристов, и с ними был офицер. Когда же солдаты поместили своих лошадей в наш сад, которые начали объедать дорогие деревья, офицер увидел это и так начал ругать бедных солдат, что они едва убежали. Это произвело на всех большое впечатление. Тем не менее в городе стало очень дорого. Хлеба не было. Жить стало невозможно, и мы уехали в Константинополь. Он произвел на меня огромное впечатление своими бесчисленными минаретами и куполами.

Кугушев Георгий

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

В 1917 году я был еще в Петрограде, но этот год и эти переживания никогда не изгладятся из моей памяти. Я вспоминаю теперь эти маленькие кучки забастовщиков, эти озверелые лица, желающие чего-то большего, и из этих-то маленьких кучек загорелся пожар, от которого сгорела вся нравственность, все святое и милое для русского сердца. Помню еще ясней мои переживания, когда я увидел первый красный флаг. Конечно, я еще был чересчур мал, чтобы понять его полное значение, но, видя лица всех моих близких и дорогих, я понял, что все погибло. В действительности это было так: на следующий день Манифест об отречении государя, шаткое положение Временного правительства и т. д. Это было первым этапом моей жизни. Второе, еще более сильное переживание было в сочельник, 24 декабря <19>18 года. Мы уже давно убежали из красного Питера и спокойно жили в своем имении в высоких горах Крыма. И вот, в этот незабвенный сочельник, ночью, ломятся крестьяне соседних деревень и хотят убить всю нашу семью, но мы бежим в Симферополь и поселяемся в самой плохой части города – Красной горке. Потом арест моих брата и отца, которым пришлось сидеть около 3 месяцев в городской тюрьме, и когда они бежали, я смог узнать только брата, отец был неузнаваем. Каждый день обыски, всего боишься и чего-то хочешь, но все немыслимо при власти большевизма. Потом немцы, дух патриотизма лепечет: «Вот твой враг», а дух самосохранения говорит: «Это твой спаситель». И вот я начал кататься по России, добирая свою семью. В Одессе мой отец, в Киеве брат и т. д. 1919 год я проводил в Киеве. Я поступил в I гимназию, но и это не могло мне помочь хоть забыть или забыться от болезненного прошлого. Да и заниматься было по крайней мере трудно! Сегодня гетман, завтра Петлюра, послезавтра Махно и, наконец, большевики. И опять начались бедствия, которые ужасно действовали на мой характер и нервы. Сидишь, бывало, дома безвыходно, а на улице стрельба и крики, красный террор разыгрался с неимоверной силой. Потом наконец долгожданные выстрелы из орудий, и на следующий день город пуст. Вдруг кто-то влетает, что-то кричит, и все бегут, толкаясь и крича. Цель беготни – Крещатик, на нем, горделиво покачиваясь, стоит разъезд казаков, настоящих казаков. После этого опять начинается перемена власти: то те, то другие, то побег в Дарницу, но это уже не способно взволновать мою душу, она и без того чересчур закалена красным смехом сатаны! Когда Киев опять взяли, я бегу, бегу с матерью в Крым. Вся Россия сошла с ума, и это правда, когда человеку больно, он смеется, а когда весело, он плачет горькими слезами. И все это произошло в какие-нибудь четыре года. Мать уезжает в Одессу, а мы остаемся с отцом на маленькой дачке в пяти верстах от Севастополя. Там мы живем мирно и спокойно вдвоем, это такой нужный, обязательный покой после всего того, что я пережил за это время.

К Рождеству 1920 года приехала мать, она не одна, с ней старший брат – офицер, уже могущий носить опять свою старую форму, и второй брат, только что записавшийся вольноопределяющимся. И снова они поднимают авторитет в моих глазах, так как они военные. Потом эвакуация ноября 1921 года. Отец болен, у него паралич всей левой стороны, и мать его не может бросить, она должна без боя остаться с больным отцом в руках красных палачей. А я принужден эвакуироваться с братом, так как не могу же остаться навсегда неучем. Помню я, как пароход Szegedine под французским флагом медленно огибает мыс Фиолент, и я еще вижу маленький огонек нашей дачи на берегу моря. Я знаю, что около этой лампы сидит мать и горько плачет. И первые душевные слезы с 1917 года сдавливают горло, и я плачу и рыдаю. Когда я поднял глаза, вокруг было открытое море. Прощай, Россия! В Константинополе Mr. Витимар устроил